Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Посещения и просмотры:

Яндекс.Метрика

Всего просмотров:

2987

(с 01.04.17 по 28.11.17)

За последнюю неделю: 114

Погодин И.А. Контакт как средство диалоговой гештальт-терапии // Погодин И.А. Гештальт-подход: феноменологическая психотерапия контактом. Введение в диалоговую модель психотерапии.  Журнал практического психолога. Специальный выпуск. № 5, 2009. С. 46-61

 

Статья посвящена анализу категорий контакта и диалога, а также их применению в диалоговой модели психотерапии. Оба понятия рассматриваются через призму особенностей функционирования границы-контакта. Помимо анализа методологической основы диалоговой модели психотерапии в работе обсуждаются важнейшие частные аспекты психотерапевтической практики. Автор приглашает к дискуссии, посвященной возможности генерализации популярных психотерапевтических понятий и метафор — переноса и сопротивления. Особое место в работе занимает постулирование принципа децентрализации власти, а также обсуждение его значения для методологии диалоговой модели психотерапии. И, наконец, одна из важнейших частей работы фокусируется на прикладном значении категорий контакта и диалога для клинической теории и практики. В заключение рассматривается процесс формирования способности к контакту у человека в онтогенезе, а также анализируются некоторые механизмы его нарушения.

Ключевые слова: контакт, диалог, self, граница-контакт, децентрализация власти, сопротивление, перенос, переживание, нозологическая единица.

Настоящую статью мне хотелось бы начать с пояснения одной из важнейших категорий гештальт-подхода. Речь идет о феномене границы-контакта. В нашей повседневной речи в общении коллег можно часто услышать разговор о границе контакта так, как будто бы есть некоторый контакт и у него существует определенная граница. Однако в представлении классиков гештальт-терапии [1, 2] это понятие пишется через дефис не случайно, поскольку предполагает синонимичность слов граница и контакт. Контакт всегда предполагает границу, а граница, в свою очередь, всегда предполагает контакт, одно без другого не существует. Если вы контактируете с другим человеком, то это возможно лишь при условии существования границы, которая выполняет двойную функцию: с одной стороны, граница — это место, где мы встречаемся с другим человеком, с другой — это пространство, которое маркирует наши отличия («Я — это Я, а Ты — это Ты»). И, наоборот, при наличествующей границе невозможно не контактировать с Другим. Переоценить рассматриваемое положение практически невозможно, поскольку существование «границы вне контакта» представляет собой не границу, а изоляцию, с другой стороны, существование «контакта без границы» обозначает собой слияние. Прикладное же терапевтическое значение этого базового положения заключается в том, что, вступая в контакт, мы формируем границу. Верно и обратное — формируя границу с другими, мы создаем пространство контакта.

К анализу категорий контакта и диалога

Итак, что же такое контакт? Поскольку этот феномен даже гештальт-терапевты понимают по-разному, попробую пояснить, что я подразумеваю под контактом. В обыденном понимании контакт — это феномен, описывающий разговор двух и более людей. Однако, как уже отмечалось в более ранних работах [3,4], часто можно наблюдать ситуацию, когда люди разговаривают, но лично не присутствуют в этом разговоре. При этом текст говорящих не адресуется друг другу. А между тем существует значительная разница между «говорить-что-либо» и «го-ворить-лично-про-себя-лично-другому». Именно это второе словосочетание описывает семантическое поле категории контакта, лежащее в основе предлагаемой модели. Наверное, и вы иногда «ощущали своей кожей», что кто-то обращается лично к вам; при этом у вас возникают переживания, которые трудно передать словами, но которые ясно дают вам понять, что сейчас вы лично присутствуете в жизни этого человека. И наоборот, иногда вы все той же «кожей» ощущаете, что человек напротив, говорящий с вами, произносит слова не для вас, а самому себе или просто в пространство вокруг. Эти две ситуации, равно как и ощущения, их сопровождающие, один раз пережив, спутать в дальнейшем невозможно. Я бы определил контакт в качестве ситуации и переживания, сопутствующего этой ситуации, при котором оба человека присутствуют в жизни друг друга.

Итак, одно из важных положений предлагаемой модели заключается в том, что личностные изменения, как и процесс переживания, возможен лишь при условии наличия контакта в этом «присутственном» его понимании. Self может функционировать в режиме творческого приспособления лишь в этом пространстве и посредством него. Таким, образом, как уже становится понятным из сказанного, я рассматриваю контакт и как пространство, в котором происходят терапевтически значимые изменения, и одновременно в качестве основного средства терапии. Говоря о терапии, однако, следует отметить, что не всегда оба участника этого процесса оказываются одинаково готовыми к «присутствию-в-жизни-друг-друга». Можно ли говорить о наличии контакта в ситуации, когда один его участник (чаще это терапевт) пытается присутствовать в жизни другого (чаще это клиент), но не получает соответствующего комплементарного отклика? Разумеется, контакт или встреча (в буберовском ее понимании [5]) в этом случае произойти не может, так как предполагает открытость друг другу обоих участников этого процесса. Значит ли это, что терапия в этом случае не происходит? Думаю, нет. Для понимания этого тезиса следует ввести понятие, дополнительное к категории контакта — интенции к контакту. Так, для того, чтобы контакт состоялся, необходимо состояние готовности к нему, проявляющееся в способности человека появиться в нем. Зачастую клиенты, приходящие к нам, испытывают более или менее значительные сложности в контактировании. Это и понятно, поскольку симптом с позиции предлагаемой модели следует рассматривать как способ деформации контакта организма в среде. А терапевтический процесс соответственно развивается в направлении увеличения способности клиента к контакту и/или его выпрямлению. Фокусирование на симптоме с позиции этой модели, как уже читатель догадывается, перестает иметь большое значение. Исчезновения или уменьшения в проявлении симптоматики выступают в этом случае важным, но все же побочным продуктом процесса, в котором его участники (терапевт и клиент) совершенствуют свою способность к контакту. Терапия зачастую завершается тогда, когда клиент и терапевт оказываются свободными и готовыми к встрече друг с другом, используя при этом способы организации контакта, подчиняющиеся принципу творческого приспособления.

В целях обоснования диалоговой модели терапии, очевидно, необходимо после описания понятия контакта ввести в процесс анализа собственно категорию диалога. Существует множество исследований, посвященных проблеме диалога в современной психологии и философии. Однако в задачи настоящей работы не входит подробный теоретический анализ этого понятия. Ограничусь лишь констатацией используемой в диалоговой модели терапии дефиниции. Итак, под диалогом я понимаю процесс динамики ситуаций контакта двух людей, при котором одна ситуация контакта претерпевает трансформацию, превращаясь в другую. Поэтому использование категории диалога позволяет получить представления о способах организации контакта человеком в различных контекстах поля. Я использую в дефиниции диалога понятие ситуации контакта постольку, поскольку процесс контактирования принадлежит не людям, в нем принимающим участие, а самой ситуации. При этом ситуация контакта не может оставаться неизменной в течение какого-либо продолжительного периода времени. Таким образом, диалог выступает процессом развития контакта, в котором, собственно говоря, и происходит процесс переживания. При этом, естественно, диалог сохраняет актуальными все описанные раннее характеристики понятия контакта и, разумеется, также подразумевает присутствие двух людей в жизни друг друга.

О переносе и сопротивлении

Рассматривая роль и значение диалога для процесса психотерапии, нельзя, однако, обойти вниманием феномен, имеющий важное значение для возникновения и развития психотерапии на протяжении всего времени ее существования. Речь идет о понятии переноса. Появившись в качестве центральной категории в психоанализе, трансфер довольно быстро перекочевал во многие другие направления психотерапии, которые возникали на протяжении всего 20 столетия. Полагаю, что причиной тому — удобство используемой в его основе метафоры. Проводя очевидные аналогии между актуальными феноменами контакта и историческим содержанием опыта контактирования клиента, разумеется, можно обнаружить некоторые любопытные закономерности. Осознание этих закономерностей приводит к инсайту, который лежит в основе терапевтического прогресса. Кроме того, важно отметить, что сама по себе идея переноса не предполагала столкновения терапевта с необходимостью каким-либо образом переживать терапевтический контакт, что делало эту категорию для некоторых терапевтов весьма привлекательной. Большинство наиболее трудных ситуаций в терапии могли быть объяснены трансферентным процессом или комплементарным ему контртрансферентным. Разумеется, что при таком подходе места для диалога не оставалось вовсе. Однако важно отметить, что идея переноса внутри методологии психодинамической психотерапии была и остается чрезвычайно полезной, поскольку интерпретация переноса лежит в основе значительных психотерапевтических изменений. По крайней мере, принцип психического детерминизма, лежащий в основе методологии психодинамической психотерапии, позволяет не только сохранять, но и в дальнейшем культивировать и продуктивно эксплуатировать трансфер.

Какова же позиция диалоговой модели психотерапии по отношению к идее переноса? Как уже упоминалось, принцип психического детерминизма в рассматриваемой психотерапевтической парадигме был заменен феноменологией и концепцией прегнантности, в связи с чем историческая реконструкция просто перестала соответствовать новым методологическим положениям. Место метода свободных ассоциаций и их интерпретации в предлагаемой модели заняло феноменологическое сопровождение процесса контактирования в поле организм/среда, в связи с чем терапевтическая цель сместилась на ценность осозна-вания, впечатлений и нового опыта. Категория бессознательного была методологически трансформирована в понятие неосознаваемого в настоящий момент, поэтому необходимость в анализе прошлого опыта отпала. И, наконец, использование полевой парадигмы с необходимостью потребовало трансформации представлений о природе психического — личность с ее структурой была заменена представлениями о self как процессе организации контакта в поле посредством формирования фигуры на фоне, в связи с чем перенос, отсылающий нас к внут-риличностной психодинамике, потерял свое значение. Таким образом, перенос просто не вписывается ни одним из своих аспектов в полевую диалоговую модель психотерапии.

Сказанное не означает, что концепт переноса плох, однако, он принадлежит другой парадигме, где с успехом и используется. Имеющиеся в психоаналитической терапии средства — свободные ассоциации, интерпретация, правило абстиненции, позволяющее трансформировать перенос в невроз переноса, представления о влечениях, сопротивлении, конфликтах, защитах и т.д. позволяют с успехом использовать идею трансфера для достижения значимого терапевтического эффекта. В диалоговой, феноменологической по своей сути, психотерапии нет ни одного средства для ассимиляции продуктов, полученных в процессе терапии от использования идеи трансфера. Более того, как показывает супервизорский опыт, идея переноса зачастую используется в качестве способа избегания актуального напряжения в терапевтическом контакте. Невозможно одновременно и находиться в диалоге, и интерпретировать особенности контакта. И если в терапевтическом контакте появляются какие-либо трудности, то часто возникает соблазн приписать -их переносу. Даже в случае, когда попытка эксплуатации переноса не i имеет своей цели избегания контакта и переживания, используемая метафора оказывается совершенно бессмысленной. Что полезного для актуального контакта, являющегося основным инструментом и пространством терапии, оттого, что обнаружена взаимосвязь актуального переживания и исторического содержания? Ее осознание можно использовать разве что для остановки процесса переживания. Осознание сходства отношений с папой и с терапевтом ничем не может помочь переживанию, происходящему в актуальном контакте.

Учитывая все вышеизложенное, я бы предложил рассматривать идеи контакта и переноса в качестве отличных способов относиться к терапевтической реальности. Описывая процесс психотерапии в терминах переноса, невозможно воспринимать его через призму контакта. Думаю, что трансфер и контакт, а также их методологическое противоречие, суть отражение дуальной природы психотерапевтической реальности и, по аналогии с принципом дополнительности, используемом в физике уже более столетия, могут быть рассмотрены в качестве комплементарных друг к другу. Другими словами, принцип дополнительности применительно к терапевтическим отношениям может звучать следующим образом: одновременно отношения имеют и реальную, и символическую (перенос) природу, однако, одновременно рассматривать оба аспекта невозможно.

Полагаю, что было бы логичным продолжить обсуждение методологических отличий индивидуалистической и полевой парадигмы, начатое рассуждениями о трансфере и его значении для психотерапии, анализом другой, более общей категории — сопротивления. Начать я хотел бы с небольшого методологического отступления.

Думаю, что именно с появления в психологической мысли концепции сопротивления и возникла психотерапия. Правда, одновременно с этим она покинула лоно науки. По какой же причине это произошло? С самого рождения психоанализа этот проект задумывался З.Фрейдом как научный. Недаром одна из первых его работ носила название «Проект научной психологии». Однако общим местом в эпистемологии являются положения о верифицируемое и фальсифицируемости научной теории. Это значит, что некоторая совокупность утверждений является научной теорией и остается ею только до тех пор, пока ее положения могут быть подтверждены или опровергнуты [6]. Если же эту совокупность высказываний невозможно опровергнуть или подтвердить, то в идеи, лежащие в ее основе, приходится только верить. В этом случае такая концепция имеет в большей степени отношение к религии, чем к науке.

Каждая теория в своем развитии рано или поздно сталкивается с фактами, которые вступают в противоречие с ее основными положениями или, по крайней мере, не могут быть объяснены ими. В этом случае теория должна быть трансформирована, причем в этом процессе используются, как правило, два возможных альтернативных пути. Один из них предполагает замену прежней теории новой, более совершенной в смысле объяснительных ее возможностей и опирающейся на новые базовые утверждения и ценности. Это путь к появлению новой парадигмы или научно-исследовательской программы [7, 8]. Другой же путь ограничивается введением дополнительного положения (вспомогательной гипотезы), объясняющего причину обнаруженного расхождения фактов и утверждений теории. Такое положение часто обозначается как гипотеза ad hoc. Если сторонники теории злоупотребляют введением в каждом случае методологического рассогласования все новых вспомогательных гипотез, то теория довольно скоро раздувается до явления, которое уже не может вынести никакой критики и тогда либо умирает, либо превращается в предмет веры. Именно по такому пути, кажется, пошел психоанализ, выдвигая в качестве вспомогательных гипотез все новые конструкты. Именно в качестве такой гипотезы ad hoc я бы рассматривал постулирование трансферентных отношений, о которых уже говорилось.

Другой значительной вспомогательной гипотезой оказалась идея сопротивления. Тезисы З.Фрейда о том, что «сопротивление — это все то, что препятствует аналитической работе» [9] и «нет такой деятельности, которая не могла бы служить целью сопротивления» [10], не оставляли никакой, хотя бы мало-мальской, возможности для фальсификации психоаналитической теории. Идея сопротивления в таких формулировках претендовала на универсальность, поскольку любая попытка ее критики рассматривалась сама по себе в качестве сопротивления («если возражаешь, значит сопротивляешься»). Такое положение вещей позволило концепту сопротивления довольно стремительно быть заимствованным вновь появляющимися направлениями психотерапии. Такого соблазна не избежали даже основатели гештальт-подхода, заимствовав концепт сопротивления в процессе формирования нового психотерапевтического направления, хотя и сместив акцент на процесс контакта. Таким образом, категория сопротивления трансформировалась в понятие о формах прерывания контакта. Однако на поверку сущностные представления о сопротивлении прижились даже в гештальт-терапии.

При описании базовых положений диалоговой модели психотерапии, представляемой в настоящей работе, с неизбежностью возникает важный методологический вопрос: каким образом рассматриваемая психотерапевтическая модель будет соотноситься с концептом сопротивления? Будет ли идея сопротивления принята в традиционном его понимании или заимствована с некоторыми предварительными методологическими трансформациями? Полагаю, что концепт сопротивления в рассматриваемой нами диалоговой модели психотерапии вовсе не является необходимым. Более того, использование его противоречит основным принципам диалогового подхода, например, принципу децентрализации власти, постулированному в более ранней работе [11], а также теории поля и представлениям о self, лежащим в основе рассматриваемой модели. И, наконец, идея сопротивления в полной мере перекрывается самим центральным конструктом модели — контактом. При этом, очевидно, что конструкт «способы организации контакта в терапевтическом поле» несоизмеримо шире и богаче, чем сама по себе категория сопротивления. Таким образом, то, что принято называть сопротивлением или формами прерывания контакта, в рассматриваемой модели приобретает вид формы организации контакта. Иначе говоря, мы имеем дело не столько с прерываниями терапевтического процесса, сколько с его продолжением доступными в настоящий момент для клиента способами. Более того, сам симптом с этой позиции следует рассматривать не как способ прерывания контакта, а как форму его организации.

Разумеется, такое положение вещей уже не позволит терапевту в трудных для него ситуациях терапевтической сессии ретироваться, спрятавшись за спасительную идею сопротивления. Более того, мы окажемся избавлены от соблазна возможных злоупотреблений концептом сопротивления, лежащих в основе тоталитарных деформаций (достигающих своего апогея в психиатрической сегрегации), при которых человек, обращающийся за психологической помощью, может быть лишен в значительной степени своих прав. И самое главное, конструкт «способы организации контакта» предоставляет значительно больше ресурсов для терапии — акцентируясь на актуальном способе организации контакта, терапевт получает доступ к осознаванию клиентом желаний, которые этот способ реализует, а также к процессу переживания. Очевидно, что в процессе следования за способом организации контакта клиент и терапевт получают возможность к его трансформации в более подходящие формы контактирования, адекватные текущему контексту поля.

О децентрализации власти и клинической проблематике

Итак, контакт выступает средством и пространством изменени: происходящих в терапии. Ранее уже выдвигался принцип децентрализации власти [11], на котором основываются и предлагаемые представления о контакте, и описываемая терапевтическая модель. В данном разделе я ограничусь лишь обоснованием применения этого принципа в терапии. В случае, если мы выносим источник власти и ответственности за self-динамику вне субъектов контакта в пространство их контактирования, мы получаем представления о контакте как единственной реальности существования [11]. ( Интересную аналогию мы можем обнаружить в современной биологии. Так, например, долгое время в гистологии считалось, что «мозгом» клетки, который регулирует процесс ее жизнедеятельности, является ядро, поскольку именно оно содержит ДНК. Мембране же исследователями уделялось лишь незначительное внимание. Однако именно мембрана, как показывают современные исследования, отвечает за развитие клетки, корректируя влияние генов. Более того, при удалении из клетки любой ее составляющей кроме мембраны, она продолжает жить еще какое-то время. Лишение же мембраны всегда смертельно для клетки [16].)

Все психические явления при это должны быть рассмотрены через призму формирования их и развития в контакте. Таким образом, все психическое методологически превращается в феномены контакта [12,13]. Ранее уже отмечалась эта природа чувств, образов, фантазий, ощущений. Однако, помимо этого, стоит обозначить преломление этого принципа и относительно некоторых принципиальных аспектов терапии. Например, процесс осознавания, который является инструментом терапии, выступает с позиций этой модели также феноменом контакта в поле, то есть выносится за пределы индивида. Фигура терапевтической сессии определяет теперь не столько самого клиента или терапевта, сколько имеет отношение к их контакту. Другими словами, в терапии происходит совместное создание фигуры.

Разумеется, рассматриваемый принцип децентрализации имеет отношение и к феномену психических нарушений или психической патологии. Иначе говоря, невроз, психоз или пограничное расстройство личности, которое я наблюдаю у своего клиента, является в той же мере моим, сколько и его. Это феномен нашего с ним контакта, в который я привношу не менее, чем он. Следует ли при этом ставить задачу разграничения этих вкладов (чем занимаются, например в регулярных супервизиях психоаналитики)? С позиции предлагаемой модели это занятие перестает иметь важное значение, поскольку не только сама по себе психическая патология является феноменом контакта, но разрешение ее также находится в нем. Все, что имеет смысл — это постоянная терапевтическая работа, в процессе которой качество контакта улучшается, что, следовательно, ведет к изменению результатов прежней «клинической диагностики» клиента. Словосочетание «клиническая диагностика» я поместил в кавычки постольку, поскольку оно утрачивает прежнее свое большое значение, попадая в пространство диалоговой модели терапии.

Я думаю, что категория психической болезни появилась в качестве способа справиться с тревогой, имеющей своим истоком сложности в контактировании с людьми, которые значительно отличаются от большинства [14, 15]. С течением времени, по мере обнаружения все большего количества видов и форм «психической патологии» тревога внутри появившегося института психиатрии не снизилась, а наоборот только увеличилась в размерах, равно как и сам институт. Потребовались новые усилия по исследованию и «лечению» разнообразной нозологии, что увеличило объем «психической патологии» в мире, отразившись на эпидемиологической картине. Как вы уже, наверное, догадались, тревога и на этом не стала меньше, а, наоборот, снова возросла. Более того, появилось некоторое терапевтическое бессилие и отчаяние по поводу многих «заболеваний». Очевидно, что современная клиническая ситуация в психиатрии нуждается в ресурсах. Причем ресурсы и усилия, основывающиеся на прежней клинической методологии, кажутся тщетными. Диалоговая же модель терапии, основывающаяся на методологии гештальт-подхода, предлагает новые ресурсы в клинической области. Итак, каждая клиническая нозологическая единица рассматривается с позиции диалоговой психотерапевтической модели в качестве феномена контакта, точнее, способа организации контакта в системе «терапевт — клиент». Да, это не оговорка, нозология, действительно, принадлежит контакту. Психоз, обнаруженный терапевтом у клиента, является в той же мере присущим и самому терапевту. Более того, поскольку реальность существует только в контакте, то и трансформироваться она может только там. В этом, на мой взгляд, обреченность бесконтактной по своей сути современной психиатрии. Тем не менее, с одной стороны, ввиду усиливающегося от осознания этой обреченности отчаяния и бессилия, энергия которых тратится на новые многочисленные попытки психиатрических исследований в русле прежней индивидуалистической методологии и, с другой стороны, ввиду сверхприбыльности фармацевтического бизнеса, в будущем, по всей видимости, следует ожидать все ту же выраженную тенденцию к усложнению эпидемиологической картины в сфере «психического нездоровья». Вместе с тем, становится все более очевидным, что ресурсы клинической практики современности лежат именно в психологической методологии, сфокусированной на контакте.

Об условиях формирования способности к диалогу

Сейчас мне все же хотелось бы вернуться к описанию проблем контакта, которые лежат в основе психопатологической диагностики. Всю описанную сегодня клиническую проблематику можно описать через призму способа обхождения с возбуждением в контакте: актуальный контекст поля формирует интенцию — далее возникает соответствующее возбуждение, — которое далее маркируется чувством и(или) адекватными ему действиями, — затем начинается процесс переживания (трансформации self). Для того, чтобы этот процесс проходил адекватным текущему контексту поля образом и в соответствии с принципом творческого приспособления, для человека необходимо наличие некоторых сформированных навыков и выраженных способностей. Эти способности и опирающиеся на них навыки развиваются в онтогенезе с соответствующей логикой, предполагающей существование нескольких основных этапов: 1) формирование способности к контакту; 2) формирование способности к называнию (репрезентации) психических феноменов (особенно чувств, ощущений и состояний, которые маркируют возникающее в поле возбуждение); 3) формирование способности к переживанию. Сбой на любом из этапов релевантен клинической проблематике, которая соответствует типу сбоя и этапу. Поясню этот тезис немного более подробно.

Ребенок, как известно, рождается вооруженным несколькими основными инстинктивными средствами обеспечения своей жизни и безопасности посредством установления отношений привязанности с родителями: хватанием, сосанием и плачем. При этом слова жизнь и безопасность применительно к младенческому возрасту следует рассматривать как эквивалентные: оставшись без родителей или лиц, их заменяющих, ребенок оказывается обреченным насмерть. Именно поэтому отношения привязанности с родителями носят конфлюэнтный характер, а возбуждение, появляющееся в момент фрустрации и возникновения угрозы привязанности, оказывается очень сильным. Ввиду отсутствия в симбиозе «ребенок — родитель» границы-контакта peaлизация этого «немого» возбуждения имеет своей целью сохранение конфлюэнции. Но вот, наконец, в онтогенезе возникает период, который характеризуется количественным накоплением ситуаций фрустрации привязанности ребенка и переходом их в некоторое качественное изменение, знаменующее собой возникновение границы-контакта. У ребенка появляется возможность установления отличий между ним и окружающим миром и формируется сопутствующая этому процессу способность к дифференциации своих собственных нужд и желаний. Высвободившееся разрушением симбиоза фрустрационное возбуждение теперь тратится не на конфлюэнтную репродукцию, а на поддержание феномена границы-контакта. Поскольку описываемое фрустрационное напряжение остается все же сильным и несет угрозу для развивающегося self, к феномену границы-контакта предъявляются некоторые требования, которые и обеспечивают формирование его функций. Одна из основных задач данного новообразования в онтогенезе — развитие способности к утилизации излишней тревоги. В том случае, если рассматриваемая тревога, относящаяся к угрозе сохранения целостности, может быть дренирована и утилизована на границе-контакте, то высвободившееся возбуждение может быть потрачено на «строительство» способности к контакту и, следовательно, на формирование и развитие self. В обратном же случае тревога затопляет систему «организм — среда», разрушая при этом любые попытки формирования self (Излишек психического напряжения, кроме того, может быть потрачен на процесс формирования и поддержания бреда или галлюцинаций. Галлюцинации и бред стабильны и резистентны именно постольку, поскольку являются яркими образованиями, конденсирующими в себе значительное психическое возбуждение. Поэтому корригирующий опыт в терапии должен быть не менее интенсивным, а лучше — еще более значительным, чем сами бред и галлюцинации.)

Граница-контакт не формируется, ребенок не приобретает опыта ощущения себя отдельным от среды, и как следствие, тревога приобретает дезорганизующий характер. Такая ситуация маркируется нами как психоз. Другими словами, препятствия в формировании способности к контакту являются основанием для развития механизмов, обеспечивающих психотический генез.

Следующим важным этапом развития человека, имеющим значение относительно рассматриваемой сейчас клинической проблематики, является период, когда ребенок учится называть словами возникающее в процессе контакта со средой возбуждение. Ранее уже упоминалось о том, что формирование эмоциональной сферы носит интроективный характер [12, 13J — ребенок в процессе переживания некоторого возбуждения получает от окружающих его взрослых в наследство название этого возбуждения. Усиливая этот тезис, стоит отметить субъективную природу чувств человека. Объективно же чувств не существует, они — суть названия некоторых физиологически и психологически запомненных ситуаций, сопровождаемых возбуждением, возникшем в поле организм/среда. При этом совершенно различные физиологические и психологические состояния у разных людей могут быть промаркированы одним и тем же названием, например, злостью или виной. И наоборот, одинаковый характер возбуждения разных людей может обозначаться отличными словами, например, в одном случае стыдом, в другом — гневом. Иначе говоря, чувства представляют собой некоторое возбуждение, обозначаемое при помощи языка. При этом соотношение «возбуждение — название» носит уникальный характер и определяет психологическую феноменологию self.

Однако вернемся к анализу этапов онтогенеза. Сказанное не обесценивает значение формирования навыка называния чувств для развития self. Способность к маркировке возбуждения, возникающего в поле, трудно переоценить, поскольку она непосредственно определяет процесс обращения человека с появившимся возбуждением, а также особенности его поведения во фрустрирующих ситуациях. При неспособности человека маркировать возбуждение и, следовательно, невозможности интегрировать его в self, появившееся напряжение будет нуждаться в примитивной разрядке посредством выброса в действия, зачастую неконтролируемые. Процесс приобретения нового опыта оказывается остановленным, что, естественно, ведет к деформации или стагнации self. В этом случае мы имеем дело с состояниями или точнее, с ситуациями, обозначаемыми в современной клинической теории как пограничные, или как расстройства зрелой личности.

Отмечу еще раз, что в предлагаемой в этой работе модели речь идет не о диагнозе, а о способе структурировать ситуацию контакта. Говоря о значении способности к вербализации возбуждения, а также его роли в формировании self, следует добавить еще некоторые пояснения. Естественно, что процесс self не редуцируется лишь к языку, а осуществляется также динамикой образов, телесных ощущений, фантазий, впечатлений и т.д. Отношения двух людей на границе-контакте предполагают предъявление этих образов, ощущений, фантазий и впечатлений. В противном случае эти феномены оказывается очень трудно разместить в контакте. Процесс переживания, который представляет собой динамику и взаимодействие функций self, оказывается затрудненным, поскольку предполагает размещение в пространстве контактирования людей. Человек — существо, опирающееся на работу второй сигнальной системы и недооценивать это не следует. Думаю, что функция переживания недоступна животным именно по этой причине — несформированности второй сигнальной системы. Да и психотерапия в частности как «лечение разговором» апеллирует именно к языку. Логика нашего анализа неизбежно движет нами далее в исследование онтогенеза и подводит к этапу, знаменующему появление способности человека к переживанию. Рассмотрим его более подробно. Формируясь на основе уже существующих способностей к контакту и называнию возбуждения, процесс переживания позволяет интегрировать появляющиеся в процессе жизни впечатления в новый опыт и позволяет последнему быть ассимилированным в self. Для того, чтобы справиться с потоком появляющегося и постоянно изменяющегося в процессе жизни психического возбуждения, человек нуждается в размещении всех возникающих феноменов self в контакте со средой и в переживании спонтанной self-динамики, подчиняющейся принципу творческого приспособления. Только в этом случае оказывается возможным естественный процесс эволюции self с сопутствующими ему и осуществляющими его сменами self-парадигм. Способность к переживанию является центральным новообразованием для развития self. Однако эта способность может и не развиться в полной мере. Так, например, формирование способности к переживанию может быть заблокировано ригидными интроектами, лежащими в основе self-парадигмы. Творческое приспособление в этом случае не является ведущим принципом развития. Клиническим названием такой ситуации выступают неврозы. Подводя итог описанному анализу развития self, отмечу следующее. Клиническая феноменология невротических расстройств определяется неспособностью клиента к оптимальному функционированию процесса переживания, описанный современной клинической теорией пограничный клиент не способен к репрезентации и (или) называнию психических феноменов (в частности, чувств), психотичный же человек не способен к контакту. Сказанное естественным образом определяет цели и задачи психотерапии в этих различных клинических ситуациях. В самом общем виде цель терапии заключается в формировании способностей у клиента к контакту, называнию появляющихся в нем феноменов и переживанию как спонтанной self-динамики. При этом терапевтический процесс должен быть сосредоточен на особенности формирования self клиента и носить эволюционный характер по аналогии с описанной ранее эволюционной терапией зависти и стыда [12]. Ссылка на эволюционный характер психотерапии предполагает учет конфигурации сформированных способностей у конкретного клиента. Так, первичным является формирование или восстановление способности к контакту, дальнейшие терапевтические усилия должны быть сосредоточены на дифференциации чувств, образов, впечатлений и, на конец, процесс терапии венчается формированием/восстановлением способности к переживанию.( Слово «восстановление» я использую по той причине, что отсутствие способности к контакту у клиента может носить не только эволюционный характер, проявляющийся в остановке естественного эволюционного процесса развития self, но можно также выступать следствием тяжелой психической травмы, заблокировавшей способность к контакту внутри ригидной травматической self-парадигмы.)

Литература

Перлз Ф., Гудмен П. Теория гештальттерапии. — М.: Институт Общегуманитарных исследований, 2001. 384 с.

Перлз Ф. Эго, голод и агрессия / Пер. с англ. — М.: Смысл, 200G 358 с.

Погодин И.А. Некоторые аспекты гештальт-терапии присутствием // Вестник гештальт-терапии. Вып. 4. — Минск, 2007. С. 29-34. ;

Погодин И.А. Близость как отношения на границе контакт // Вестник гештальт-терапии. Вып. 6. — Минск, 2007. С. 42-51.

Бубер М. Я и ты // Бубер М. Два образа веры. — М., 1995.

Поппер К. Логика научного исследования: Пер. с англ. / Под общ. ред. В.Н Садовского. — М.: Республика, 2005. 447 с.

Попер К. Предположения и опровержения: Рост научного знания! Пер. с англ. — М.: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПП «Ермак», 200а 638 с.

Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ // Кун Т. Структура научных революций: Пер. с англ. / Т.Кун; Сост. В.Ю.Кузнецов. - М.: ООО «Издательство ACT», 2003 С 269-454.

Фрейд 3. Толкование сновидений / Пер. с нем. — Мн.: ООО «Поппури», 1997.576 с.

Гринсон Р. Практика и техника психоанализа. — Новочеркасск: Лагуна, 1994. 340 с.

Погодин И.А. Психотерапия современности: постмодернистские основания // Вестник гештальт-терапии (специальный авторский выпуск: «Психотерапия в эпоху постмодерна»). Вып. 5. — Минск, 2007. С. 28-41.

Погодин И.А. Феноменология и динамика ранних эмоциональных проявлений //Журнал практического психолога (Специальный выпуск Белорусского Института Гештальта). № 1. 2008. С. 61-80.

Погодин И.А. О природе психологических феноменов // Журнал практического психолога (Специальный выпуск Белорусского Института Гештальта). № 1. 2008. С. 26-41.

Погодин И.А. Особенности клинической антропологии в эпоху постмодерна // Credo New: теоретический журнал. № 3 (51). 2007. С. 180-190.

Погодин И.А. Постмодернистская ревизия традиционных психологических ценностей // Журнал практического психолога (Специальный выпуск Белорусского Института Гештальта). № 1. 2008. С. 9— 25.

Липтон Б. Биология веры / Пер. с англ. — М.: ООО Издательство «София», 2008. 176с.