Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Посещения и просмотры:

Яндекс.Метрика

Всего просмотров:

2987

(с 01.04.17 по 28.11.17)

За последнюю неделю: 114

 

Сохранение смысла в сознании в совместной мыслительной деятельности

А.К.Белоусова

Педагогический Институт, Южный федеральный университет

 

Синергетика и развиваемая на ее основе психосинергетика (Клочко, 2000) исходят из представления о важности самоорганизации как становления системы. Одним из моментов становления системы выступает нестабильная устойчивость, источники которой определяются динамикой психологических ситуаций участников. Динамика психологических ситуаций означает постоянное переструктурирование ценностно-смыслового содержания сознания, при котором предметы жизненного мира участников обретают смысл и ценность и выступают на первый план, соответствуя различным системам жизненных отношений, или уходят в тень, становясь фоном, потенциальным для человека. Вот эта динамика появления и исчезновения, фигуры и фона за счет смыслообразования и смыслоумирания и лежит в основе развития самоорганизации совместной мыслительной деятельности. В то же время самоорганизацию трудно представить вне процессов становления как развертывания системы реализации целей, что включает в себя и сохранение системой тождественности себе, т.е. сохранения значимости элементов, с которыми взаимодействуют участники, сохранения целей и мотивов.

Идея становления приходит из синергетики, в которой со-бытийность, процессуальность связываются с детерминированностью из будущего. Становление системы совместной мыслительной деятельности, мы полагаем, определяется теми целями, возможностями, потребностями, которые, еще не воплотившись в преобразованиях окружающего мира, уже определяют характер деятельности по их осуществлению. Поэтому и самоорганизация совместной мыслительной деятельности – это, прежде всего, процесс ее становления, направленный на нормы (цели, мотивы, возможности), в которых локализовано будущее, становящееся настоящим для участников. В этом ключе смыслосохранение и можно понять как основу становления, а значит, и развертывания, самоорганизации совместной мыслительной деятельности. Смыслосохранение также можно понять и как процессы целе- и мотивосохранения, любые преобразования внутри актуальной деятельности как соответствующие реальности или действительности, с которой взаимодействует человек. Самоорганизация совместной деятельности, как ее следование общим нормам – общим мотивам и целям, и предполагает также сохранение их смысла в психологической ситуации участников, их общем, совмещенном участке. Последнее означает, что совместная мыслительная деятельность сохраняется, остается устойчивой, если она обеспечивается сохранением смыслов в психологической ситуации участников, создавая реальность, в которой они взаимодействуют с предметами.

В таком случае можно понять мотивосохранение и целесохранение в совместной мыслительной деятельности как возможность сохранения цели или мотива в психологической ситуации хотя бы одного участника. Целе- и мотивосохранение связаны с действием соответствующих установок в индивидуальной мыслительной деятельности (Асмолов, 1979). В совместной мыслительной деятельности за счет смыслопередачи, передавая вместе со смыслами и ценностями стоящие за ними актуальные и актуализирующиеся потребности, один из участников побуждает другого к их реализации. Тем самым эти новообразования сохраняются как основные нормы, обеспечивающие ее становление и самоорганизацию.

Мы полагаем, что смыслосохранение в совместной мыслительной деятельности (диаде) существует за счет смыслопередачи, участвующей в формировании совмещенной психологической системы. На наш взгляд, это происходит следующим образом. Первый случай. Если один из участников теряет смысл и ценность элементов, что приводит к разрушению его целей и мотивов за счет снятия побуждения, второй участник, смыслы которого сохраняются в структуре его психологической ситуации, передает в диалоге значимость элементов. В общении, передавая вместе со смыслами побуждение к деятельности, второй участник обеспечивает возможную актуализацию и сохранение цели и мотива у партнера, а тем самым самоорганизацию совместной мыслительной деятельности. Второй случай. Смыслопередача выполняет функцию смыслосохранения за счет передачи смыслов, психологических качеств предметов, или не обретенных еще партнером, или уже утратившим их. Однако деятельность партнеров продолжается за счет сохранения смыслов, образующих общую реальность для деятельности, хотя бы у одного участника.

Таким образом, мы выделяем следующие функции смыслосохранения:

* первая функция заключается в обеспечении пространства, в котором взаимодействуют и действуют участники, качествами предметности, реальности и действительности за счет сохранения актуальных целей и мотивов, побуждающих и направляющих индивидуальную и совместную мыслительную деятельность участников, что обеспечивает ее становление и самоорганизацию;

* вторая функция состоит в сохранении за счет эмоционального закрепления в образной, чувственной форме и в значениях информации о предметах и явлениях, ранее имевших смысл и ценность, но утративших их как несоответствующих человеку. Это означает, что смыслосохранение обеспечивает сохранение реальности как ближайшего будущего, которое направляет самоорганизацию совместной мыслительной деятельности и выступает источником ее развития.

Сохранение смысла в психологической ситуации обоих участников создает общую, совмещенную область их психологических ситуаций, являясь основой сохранения общих цели и мотива, направляющих и побуждающих совместную деятельность участников на её реализацию. В экспериментах самоорганизация совместной мыслительной деятельности осуществляется через достижение участниками цели посредством деятельности в общем участке предметной реальности. Этот участок фиксируется и ограничивается сходными для партнеров смыслами находящихся в ней (реальности) предметов.

В эксперименте взаимодействие и деятельность участников протекают с теми элементами, которые приобрели для них психологические качества – смысл (значимость). Другие элементы обретают смысл, как соответствующие данному элементу. Мы можем интерпретировать данные процессы, во-первых, как иерархизацию предметных отношений в реальности участников, во-вторых, расширение этой реальности через обретение предметами смыслов. Тем самым пространство физической задачи, наделенное смыслами, обретает предметность и реальность, но также выступает для них действительностью, т.к. становится еще и «полем», в котором спроектированы возможности участников. Действительностью, так как оба участника не просто решают задачу ради решения, но посредством ее развивают себя, реализуя свои возможности. В данном случае идет не просто самоорганизация, а процесс, направляемый и побуждаемый из возможного, из будущего. Этим будущим для участников выступают цель и мотив актуальной совместной мыслительной деятельности, и эти возможности (и будущее – мотив, цель) по ходу деятельности в общей реальности участники превращают для себя в реальность.

Вторая функция смыслосохранения в совместной мыслительной деятельности заключается в сохранении смысла элементов, которые не были обнаружены одним из участников как несоответствующие ему, но в результате смыслопередачи, идущей от партнера, поступают в активную часть его психологической ситуации, обеспечивая продолжение и становление самоорганизации совместной мыслительной деятельности.

В структуру общей области психологической ситуации входят предметы в их чувственно-образной форме, значения, которые стали соответствовать обоим или одному из участников. Причем в совместной мыслительной деятельности происходит постоянная динамика индивидуальных областей психологической ситуации каждого участника. В этой динамике предметы, получившие соответствие, переводятся в активную область. На эти преобразования психологических ситуаций участников и совмещенной психологической ситуации, которая и обеспечивает совместность мыслительной деятельности, большое влияние оказывают партнеры, передавая друг другу в диалоге особенности ценностно-смыслового содержания сознания.

Становление совместной мыслительной деятельности, в качестве одной из составляющих, детерминируется будущим, которое присутствует в настоящем. Это будущее существует в виде целей и мотивов, предметы которых в мыслительной деятельности сливаются. Формируемая, но еще не достигнутая, сходная (общая) цель, побуждающий сходный (общий) мотив в наших экспериментах направляли и побуждали совместные действия участников, выступая в качестве норм, вокруг достижения которых и происходила самоорганизация совместной мыслительной деятельности. Источником же движения совместной деятельности по отношению к ближайшему будущему (целям, мотивам) являлась актуальная реальность участников, создавая пространство для обретения участниками смыслов, психологических качеств предметов, сохранение которых и обеспечивало самоорганизацию совместной мыслительной деятельности. Таким образом, этот процесс становления обеспечивался в том числе и смыслосохранением, создавая основу для производства общих, системных новообразований по ходу совместной мыслительной деятельности.

 

Литература

Асмолов А.Г. Деятельность и установка. - М.: Изд-во МГУ, 1979.

Аршинов В.И., Данилов Ю.А., Тарасенко В.В. Методология сетевого мышления: феномен самоорганизации // Онтология и эпистемология синергетики. - М: ИФРАН, 1997. С.101-118.

Клочко В.Е., Галажинский Э.В. Саморегуляция личности: системный взгляд. - Томск: Изд-во ТГУ, 2000.

Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии, 1991. № 6. - С.46-52.

Тихомиров О.К. Психология мышления. - М.: Изд-во МГУ, 1984.

 

РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ – РАЗЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ И

СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ПРИЗНАКИ

Л.Д.Битехтина

Российская Народная Академия Наук

 

Сознание – это слово полное тайн. Таинственная жизнь сознания, его загадочность, скрытность, неожиданное появление, обнаружение себя и столь же неожиданное исчезновение – потрясает воображение, делает человека бессильным перед ним, хотя им и владеющим. В этом смысле сознание похоже на Дух Святой, который, по Евангелию, «Дышит, где хочет» (Ин. 3,8), и куда уходит и когда… никому неведомо и неподотчетно.

В философской энциклопедии сознание определено как высшая форма психической индивидуальности (Философская энциклопедия). Исторически же, сложилось, что сознание это та самая загадочная душа – прекрасная Психея, которая символизирует «Жизнь». И оказывается, что за той психологией, которую мы имеем сейчас, стоит жизнь – Психея, и что с нее всё и началось, с Нее и Амура. Ей, Психеи, посвящались песни, поэмы, легенды, философы, в дальнейшем, положили ее в основу своих учений, за нее шла нескончаемая битва, пока не наступил век Просвещения. Он всех вразумил, сказав, что психея всего лишь психика, такая идеальная форма, которая называется сознанием и лучше иметь дело в мышлении с этой формой, и отдельно с материей, которая протяженна. Так же предложил ввести такие понятия, как субъект и объект, на что другой век экспериментальной науки, продолжая эту линию, грустно добавил: что замучило нас это сознание со своей интроспекцией, за которой скрывается прекрасная Психея, поэтому отменим и сознание.

Отменив сознание, век экспериментальной психологии ввел понятие психики, создал экспериментальную науку психологию, как учение о закономерностях психических явлений и процессов объективно видимых, осязаемых и ощущаемых, и т.д.

И вдруг, в XXI веке 3-его тысячелетия новой эры по Р.Х. в России открывается первая конференция о «Сознании», о том таинственном сознании, которое возникло в XVII веке во времена Декарта, покрывая доброжелательно своей вуалью все предыдущие века.

Следует заметить, что это не слишком строгое высказывание о научной линии не притязает на единственность суждения, но есть и другая линия, например, религиозная. За эту Психею и тут шли бесконечные битвы, ради нее на землю сошел Господь наш Иисус Христос. Отдал за нее жизнь, чтобы спасти ее от заблуждения и ловушки (первородного греха), в котором она оказалась. Затем указал ей путь Спасения, возвел ее в статус «бессмертной», от которой зависит бессмертие всего человека. Но главное, что важно, сказал ей, что ее спасение зависит от познания самой себя. Что это ее крест и помочь в этом познании себя может только Он – Бог, ее Творец. Так что теперь ее будущее зависит от дружбы и любви с Ним, Богом. От того же насколько она сознательно к этому относится, зависит ее совершенство, вернее, что только это «сознательное» и считается новым типом отношения и любви. И что она – душа обитель для Бога, а Он ее «Жених», и весь смысл, чтобы Господь находился с ней, а она Ему соответствовала, была уподоблена, стала преображенной и духовной (Философская энциклопедия). И возникает понятие душевного и духовного, что мало быть душевной, надо быть Психее духовной. Таков христианский  Бог, который потребовал от своей «Невесты» невероятных подвигов, предложил через науку богословие целую систему аскетического совершенствования, возрастания в добре и благе.

И все это душа должна делать сознательно, добровольно, познавая себя со всеми страшными глубинами, которые ей оставил XX-й век. Век психоанализа и атеизма, который «бессознательное» вывел на первый план, в нем бессознательном стал жить, о нем стал думать, петь и говорить.

Так что Психеи Амура, Апулея, Аристотеля и Платона далеко до Психеи христианки, стоящей пред познанием бессознательных глубин и бездн, ужасом мировых трагедий, которые эта бездна поставляет в наше время.

Если убрать легкую иронию, то со всей серьезностью можно сказать – нет Психеи, нет Сознания, нет Бога и мы перед бездною, которая «ничто».

И никакого нам нет выхода, как «распутывать» собственную историю, жизнь, век, свой опыт и начать самоопределяться, обозначая, где мы, с кем, как и т.д.

Это самоопределение в вечности и истории и есть познание души самой себя, где без акта сознания, как говорит Мераб Мамардашвили, тут не обойтись.

Таким образом, возвращение сознания в XXI-м веке, это возвращение души, а возвращение души уже невозможно без христианских представлений о святости. По нашему мнению, возвращение категории Святости, святого действия, святого чувства, святого сознания, святой души, святого человека, Святой Руси, Святого Израиля изменит среду умственного обитания и принесет, то противостояние «ничто», которое на данный момент явлено очевидно.

И в этой полноте представленности бытия только и возможен выбор и свобода. Свобода духовного существования без которого ни какое сознание невозможно.

Сознание по М.Мамардашвили возникает «исключительно в силу какой-то закономерности самого сознания» (Мамардашвили, Пятигорский, 1999, с.41). По мнению автора, может быть порожден текст (который как и язык является носителем сознания), но про сознание этого сказать нельзя: «Читая текст мы можем сказать: в этом месте есть сознание, но мы не можем сказать, когда мы видим текст, что здесь есть сознание» (Мамардашвили, Пятигорский, 1999, с.40).

Таким образом, чтобы быть сознанию без акта сознания не обойтись. Мераб Мамардашвили в книге «Психологическая топология пути» пишет, что наиболее частая наша психологическая ситуация, когда мы молчим о правде, увидев ее, как обман в той ситуации, когда внешне правда и обман неразличимы, и очень похожи. Далее, он усиливает свою мысль высказыванием, тем, что нет внутренней разницы между ложью и истиной внешне, поскольку обозначения одни и те же. Поэтому различение представлено целиком какому-то особому внутреннему акту, который каждый совершает на собственный страх и риск, полагаясь на обостренное чувство собственного сознания.

«То есть отличие устанавливается мною, оно не дано в вещах. Оно независимо от меня не существует. Предметы лжи и истины одни и те же. И это внешне неуловимое отличие и есть внутренний акт. Но поскольку мир его не свершает, его нельзя закрепить» (Мамардашвили, 1997, с.8).

То есть, говоря иначе, нельзя этим пользоваться через обозначения, не восстанавливая каждый раз всего содержания.

Этот внутренний акт нашего сознания по различению истины от лжи, всегда на свой страх и риск, в религиозном контексте есть подвиг духа,  когда человек подвигает себя на различение (духов различайте - наказ святых отцов) в противном случае вы окажитесь не в той реальности.

И это различение всегда подвиг – духовный подвиг.

В XIV-м веке учитель церкви свт. Григорий Палама (Триады в защиту священно-безмолствующих,1996) пишет о ситуации двойной лжи, когда мы на истину говорим ложь, а на ложь истина, ситуация в которой нет отличия. Ее человек самостоятельно без обращения к Божественной Воле и Свободе понести не в силах. В аскетической практике отделение добра от зла идет через присоединение человеческой воли, духа, свободы к Воле Божественной. Это всегда такой же величайший риск, как и то, что описывает Мамардашвили.

Потому, что это всегда воспроизведение поступка Господа Иисуса Христа, восходящего на крест по Воле Отца. Это всегда всепобеждающий смерть, ложь и обман, добровольный внутренний акт сознания по отделению добра от зла.

Говоря иначе, это добровольное введение категории святости, как внутреннего онтологического состояния сознания.

По Мамардашвили человек обречен свершать внутренние акты сознания на свой страх и риск. И поэтому его забота должна лежать в онтологии святости, «без которой тоска берет за горло, ибо что остается?» (Мамардашвили, Пятигорский, с.26). А по сему человек, это субъект не воспитания, а развития, который на свой страх и риск взращивает в своей душе эквиваленты того, что внешне казалось бы уже существуют в виде предметов или человеческих завоеваний. То же самое касается и книги, читая, я через внутренние акты, получаю то содержание, которое позволяет заглянуть в собственную душу, тем самым кристаллизуя ее изнутри для развития собственного сознания, задавая себе вопрос: «Где я - по отношению к чему-то, что в действительности со мной происходит?» (Мамардашвили,1997, с.10). Потому что то, что действительно происходит часто отличается от того, что на глазах, «Вернее – как и когда сцепилось то, что сейчас происходит». (Фолкнер) «Значит, эти ситуации обладают одним свойством: их нужно распутывать» (Мамардашвили,1997, с.11).

Потому что опыт нужно распутать и для этого нужен инструмент – язык, текст, которые инструменты сознания, делающие его сознанием. Например, типичная ситуация - незнание своего действительного положения: значит основная задача – различить и узнать.

В книге «Символ и сознание» Мамардашвили пишет, что есть «закон интерпретирования», и под него попадают те явления, которые поддаются разъяснению метатеории, там где объект тождественен его интерпретации – соответственно мы имеем дело с тем, что можно описывать, как сознание, которое вводится как особое измерение мировых событий, а само сознание (как у буддистов) является уровнем на котором синтезируются все конкретные психические процессы (Мамардашвили, Пятигорский, 1999, с.41-43).

Подводя итоги, хотелось заключить тем, что без сознания и его внутренних актов нам жизнь не преодолеть, себя не понять и не найти, не отделить жизнь от смерти.

А без категории святости, которая и есть внутренний акт нашего сознания, его онтологическая субстанция, нам не спастись и не оказаться в вечности, что есть главная особенность и специфика религиозного сознания.

 

Литература

Битехтина Л.Д. Восток-запад, опыт старчества. Умозрение души. - М.: «Издательство Пересвет», 2002.

Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. - М.: Школа «Языки русской культуры», 1999.

Мамардашвили М.К. Психологическая топология пути. - СПб. Издательство Русского христианского гуманитарного института. Журнал «Нева», 1997.

Сокровищница духовной мудрости. - М.: Изд. Московской духовной академии. Т.4. 2004.

Творения. Творения святых отцов. Св. Григорий Нисский. - М.: Изд. Московской духовной академии. Т.37. 1861.

Триады в защиту священно-безмолствующих. Свт. Григорий Палама. - М.: Изд. «Канон». 1996.

Философская энциклопедия. - М.: Изд. Советская энциклопедия. Т.4. 1967. 594 с.

Христианство. Энциклопедический словарь. - М.: Изд.: Большая Российская Энциклопедия. Т. 3. 1995.

 

Психосемантический подход как метод

исследования девиаций

С.В.Богданова

Удмуртский государственный университет

 

Проблема девиантного поведения несовершеннолетних, является в современном обществе особо актуальной. Согласно статистическим данным из общего числа несовершеннолетних преступников, почти треть приходится на «младшую» возрастную группу (14–15 лет) (Кокурин, Мокрецов, Новиков, 2006).

Понятие девиантного поведения рассматривается представителями разных наук. Тем не менее, существующие теории девиантного поведения до конца не объясняют этого феномена, проблема девиантности остается до сих пор не решенной. «Формируются все новые субкультуры, протестные по отношению к пока еще господствующей в обществе культуре: наркотическая, делинквентная, сектантская, криминальная, включая организованную преступность. Во второй половине ХХ века наблюдаются две основные мировые тенденции преступности: ее абсолютный и относительный рост и отставание социального контроля от роста преступности» (Гилинский, 2004).

Одной из проблем в исследовании девиантности является нехватка методов исследования. На сегодняшний день исследователь, по сути дела, лишь проводит комплексную диагностику и констатирует полученные данные, не объясняя причин ведущих к девиантному поведению. В арсенале пенитенциарной системы стандартный набор психодиагностических методик, которые не только не объясняют причин преступного поведения, но часто и не работают. Необходима разработка и внедрение новых методов исследования, что достаточно проблематично в условиях недостаточного финансирования научных исследований. Проблема разработки новых методов исследования девиантного поведения заключается в сложности изучаемого предмета, а согласно Выготскому Л.С., чем выше и сложнее исследуемое явление, тем проще и ближе к жизни должен быть применяемый метод. Отсутствие диагностических методик, использование неработающих тестов ведет к невозможности грамотной разработки коррекционных программ. Основной задачей психологической службы уголовно-исполнительной системы является повышение эффективности воздействия на осужденных, с целью коррекции их поведенческих установок, оказание им квалифицированной психологической помощи, проведение психологических мероприятий с теми, у кого оканчивается срок осуждения с целью социальной адаптации к свободной жизни и т.д. Учитывая, что стандартные методы не всегда дают полное и точное представление о личности осужденного, о его перспективах на будущее, причинах, ведущих к совершению преступления, мы видим будущее в применении методов психосемантики в пенитенциарной системе. Хотя, на сегодняшний день этот метод не применяется в работе пенитенциарных психологов.

Как отмечает В.Ф.Петренко, этот метод применяется в исследованиях, связанных с восприятием и поведением человека, с анализом социальных установок и личностных смыслов, что является крайне важным для профилактики рецидивов, адаптации к обществу после освобождения из мест заключения. Кроме того, он дает возможность определить отношение субъекта к миру, социальному окружению и самому себе, позволяет увидеть те установки в сознании личности, которые способствуют совершению противоправных действий, выявить отношение определенной категории исследуемых к обыденным, повседневным вещам. Метод «позволяет наметить новые принципы типологии личности, где личность испытуемого рассматривается не как набор объектных характеристик в пространстве диагностических показателей, а как носитель определенной картины мира, как некоторый микрокосм индивидуальных значений и смыслов» (Петренко, 2005). Выделяемые, в результате статистических процедур, факторы позволяют увидеть мир «глазами испытуемого», почувствовать его способы понимания мира. Психосемантика позволяет спрогнозировать модель поведения девианта в той или иной ситуации, выявить склонность к рецидивам. Кроме того,  полученные данные выявляют те области жизнедеятельности, в которых у индивида могут возникать критические, проблемные ситуации. Огромным достоинством данного метода, является отсутствие прямых вопросов. Основная масса тестовых методов исследования предлагает при ответе на поставленный вопрос (утверждение) выбрать один из предложенных вариантов ответа. Чаще всего используются варианты «да» или «нет». Для любого человека ситуация его оценивания является значимой, никому не хочется выглядеть непорядочным, глупым. Для некоторых людей стремление произвести хорошее впечатление является нормой жизни. На наш взгляд, нахождение в местах изоляции приводит как раз к выработке такого типа поведения. Более того, осужденные хорошо понимают, что от их поведения зависит срок пребывания в колонии. Для них становится важно демонстрировать законопослушное поведение с целью получить условно-досрочное освобождение. Постоянно отслеживая свое поведение и отмечая для себя реакцию окружающих, они корректируют свои действия, пока не добиваются нужного эффекта. По образному выражению Джерелиевской М.А., они ведут себя как «социальные хамелеоны», подстраивая поведение под внешние обстоятельства, готовые полностью подчиниться установке, которой на самом деле не придерживаются. Все это создает дополнительные трудности при написании действительно точной характеристики на осужденного, а также построению прогноза относительно его поведения в будущем. Решить эти проблемы способен, на наш взгляд, метод психосемантики. Возвращаясь к понятию «конструкта» (Дж.Келли) отметим, что они «дают возможность человеку … выстраивать линию поведения… Люди стремятся совершенствовать свои конструкты, внося в них изменения…» (Келли, 2000). Но с другой стороны, в определенных ситуациях человек может не показывать своих истинных намерений, и не раскрывать свои способы поведения (конструкты), более того, он просто может хранить их в тайне, опасаясь, что кто-то узнает истинное положение вещей. В условиях закрытого учреждения, когда осужденный должен оберегать свое личное пространство от вторжения в него других осужденных, как раз и возникает такая ситуация. Кроме того, часть осужденных действительно не понимает причины случившегося с ними, считая свои действия правильными. Конструкты, сформированные неосознанно в процессе воспитания, оказываются не работающими и, более того, явно не эффективными, приведшими на скамью подсудимых. Именно методы психосемантики позволят выявить те самые конструкты (категориальные структуры сознания), которые привели осужденного в колонию. Возможность узнать скрытые в сознании причины поведения, является основой построения индивидуальной психокоррекции, позволяющей заменить не работающие конструкты на новые.

Проведенное исследование психосемантической организации сознания несовершеннолетних правонарушителей в области представлений о достижении жизненных целей, отбывающих наказание в воспитательной колонии по разным статьям УК РФ, выявило следующие данные:

- Самая низкая когнитивная сложность выявлена у несовершеннолетних, совершившие «Преступления против общественной безопасности». Данная категория несовершеннолетних имеет ограниченный набор стратегий поведения, по сравнению с другими группами несовершеннолетних, что в дальнейшем может помешать процессу ресоциализации и может привести к рецидиву.

- Все осужденные несовершеннолетние понимают важность получения образования, но оно связано с отрицательными эмоциями и вызывает личностное неприятие.

- Осужденные за «Преступления против общественной безопасности»: 1. Понимают хозяйственно – бытовую функцию семьи, семья не является помехой  в заработке денег. Хотя с другой стороны, чтобы иметь семью, необходимы такие качества как изворотливость, злость и страх. 2. Иметь одного сексуального партнера значит брать ответственность на себя. 3. Хорошо воспитать своих детей можно лишь собственным примером. Для этого необходимо добиться признания окружающих. 4. Общение в семье должно строиться с позиций агрессии. Агрессивные качества необходимо проявлять и в отношении любимого человека. В отношении же сексуального партнера агрессия проявляется в меньшей степени, а более требуется умение плести интриги. 5. Семью необходимо создавать с любимым человеком. 6. Чтобы иметь детей, встретить любимого человека необходимо избавиться от вредных привычек. 7. Чтобы добиться признания окружающих необходимо быть

 

Литература

Гилинский Я. И. Девиантология. - СПб.: Юридический центр Пресс, 2004.

Джерилевская М.А. Установки коммуникативного поведения: диагностика и прогноз в конкретных ситуациях. - М.: Смысл, 2000.

Келли Джордж  Теория личности. Психология личных конструктов. - Спб: Речь, 2000.

Кокурин А.В., Мокрецов А.И., Новиков В.В. Личность осужденного: социальная и психологическая работа с различными категориями. - М.: 2006.

Петренко В.Ф. Основы психосемантики. - СПб.: Питер, 2005.

Серкин В.П. Методы психосемантики. - М.: Аспект Пресс, 2004.

Шмелев А.Г. Психодиагностика личностных черт. - СПб.: Речь, 2002.

 

ОСОБЕННОСТИ ФОРМИРОВАНИЯ СЕМАНТИЧЕСКИХ ПОЛЕЙ ПРИ ИЗУЧЕНИИ ФИЗИКИ

А.А.Гилев

Самарский государственный архитектурно-строительный университет

В.Н.Михелькевич

Самарский государственный технический университет

 

На всех этапах становления и развития системы российского инженерного образования главенствующая роль отводилась математике и физике. Общая физика как учебная дисциплина входит в цикл «Общих математических и естественнонаучных дисциплин» для большинства направлений подготовки дипломированных технических специалистов. Ее значение в структуре высшего профессионального технического образования очень велико. Во-первых, по причине развитой методологии научного познания физика является основой последующего профессионального обучения. Во-вторых, физика как учебная дисциплина является наиболее мощным средством интеллектуального и когнитивного развития, нацеленного на познавательные процессы: восприятие, память, мышление и воображение, а также процессы переработки и осмысления информации. Мышление, по Л.С.Выготскому, - это прогнозирование. Физическое мышление – это прогнозирование движения и развития физических систем, структур или физических явлений, это возможность предвидения последствий тех или иных технических решений в профессиональной деятельности. Для его становления необходим достаточно высокий уровень развития операционального мышления. Однако в рабочих программах высшей профессиональной школы акцент традиционно смещен лишь на  предметное содержание учебных дисциплин, а формирование операционального мышления обычно рассматривается как неизбежный продукт процесса обучения. Более того, считается, что к началу обучения в высшей школе его становление практически завершено. Целью настоящей работы является рассмотрение особенностей формирования операционального мышления студентов «пограничного» возраста 16…18 лет (уже не школьник, но еще и не «полноценный» студент), обучающихся на первом курсе университета.

Операциональное мышление в своем развитии проходит две стадии: стадию конкретных операций и стадию формальных операций. Для первой характерно развитие логико-математических и причинно-следственных типов операций, направленных на реальные объекты и их трансформации. Учащийся может составлять разнообразные комбинации объектов и их отношений и рассматривать их как возможные. Вторая стадия начинается в возрасте около 12-15 лет, когда появляются формальные операциональные структуры (Пиаже, 2004). На уровне формальных операций происходит разделение формы и содержания знания. Замещая объекты их описанием, учащийся составляет комбинации предложений, что порождает новую логику - логику пропозиций. Такая логика позволяет конструировать сложные объяснения наблюдаемых явлений. В результате происходит перенос свойств объектов внешней среды во внутренний идеальный план – план сознания. Одновременно идет формирование обобщенных когнитивных схем или структур, позволяющих анализировать самые различные системы взаимодействующих объектов реального мира.

Когнитивные структуры представляют собой внутренние относительно стабильные психологические системы представления знаний, которые также являются системами извлечения и анализа текущей информации. Когнитивные структуры образуют складывающуюся в процессе обучения стабильную основу динамических процессов анализа, синтеза, абстракции и обобщения. Качество взаимодействия со средой, качество обработки информации и, соответственно, реакция на внешние стимулы, определяются составом и сложностью когнитивных структур. Информация из окружающего мира извлекается, используется и запоминается субъектом в той мере, в которой это позволяют имеющиеся когнитивные структуры. С одной стороны, без соответствующих когнитивных схем не может быть воспринята никакая новая информация, с другой стороны, лишь при изучении нового содержания происходит развитие когнитивных функций и формирование когнитивных структур. Это составляет суть процесса интеллектуального или когнитивного развития.

В практической деятельности или в процессе специально организованного профессионального обучения развитие когнитивных структур индивида идет по линии их усложнения и подчиняется одному из наиболее общих законов - закону системной дифференциации (Чуприкова, 2003). Он состоит в том, что более развитые и иерархически упорядоченные когнитивные структуры, допускающие глубокий анализ и синтез действительности, развиваются из более простых, глобальных или плохо расчлененных структур путем их постепенной дифференциации. Так как дифференциация может происходить многократно, это приводит к формированию разветвленной сети взаимосвязанных когнитивных структур. Сеть когнитивных структур, репрезентирующих инженерно-технические знания, является очень сложной. Ее формирование должно быть признано главной задачей профессионального образования. В сеть когнитивных структур включены основные физические, химические, биологические и иные явления, свойства самых различных объектов внешней естественной среды и среды, созданной человеком, способы их изменения, знания об их структуре, системной организации и т.д. Когнитивные структуры представляют собой обобщенные модели, описывающие реальные материальные объекты и их взаимодействия между собой и внешней средой. Формирование когнитивных структур в рамках академического обучения идет в следующей последовательности. Вначале - научение декларативному знанию. Затем, после достаточно многократного использования декларативного знания в практических задачах и упражнениях, - преобразование его в процедурное. Количество повторений или количество практики использования этих процедур Р влияет на время их выполнения Т. Эта зависимость является степенной  (числа α и β – экспериментально определяемые параметры) (Андерсон, 2002). На основе декларативного и процедурного знания формируются модельные представления о внешней среде.

Когнитивные структуры выступают в роли активных инструментов процессов извлечения, анализа и структурирования информации. Эффективность этих процессов, а следовательно и учебной деятельности в целом, непосредственно зависит от сложности и развитости когнитивных структур. Их диагностика позволит оценить эффективность обучения и создать дополнительный канал обратной связи студент - преподаватель. В ряде работ (Петренко, 1992) эти структуры рассмотрены как формы организации когнитивного опыта, соотнесенные непосредственно со структурами семантической памяти. В семантической памяти любые понятия всегда связаны какими-то отношениями с другими понятиями и образуют семантическую сеть или семантические поля понятий. Структура семантической сети, ее сложность, характер связей между узлами формируют смысл и образное представление обрабатываемой информации и отражают развитость когнитивных схем, используемых субъектом.

Для экспериментального исследования структуры семантических полей в основном используют две группы методов. Первая группа основана на измерении времени реакции на тот или иной предъявленный стимул, вторая – на количественном и качественном анализе ассоциированных слов. Метод свободных ассоциаций, как исследовательский и диагностический прием, впервые был разработан и использован в психоанализе З.Фрейда. Применение его модификации на материале школьного курса физики позволило оценить когнитивную сложность изучаемых образов-представлений о физическом понятии вещества (Ковтунович, 2004). Составление ассоциаций может происходить подсознательно и не контролироваться на уровне сознания. Сила ассоциативной связи слов зависит от ряда условий (от силы впечатлений, вызываемых элементами связи, их новизны, а также способностей индивида). Количество и качество ассоциаций зависит от развитости семантического пространства, от степени интериоризации причинно-следственных  или других связей предъявляемого стимула и от их общего количества. Структура семантической сети сложным образом зависит от большого количества параметров и факторов, в том числе от окружающей культурной среды, от качества предыдущего обучения, возраста студента и развития операционального мышления формального уровня. В случае малой активности учащихся и их слабой интеллектуальной стимуляции развитие будет замедленным. Обычный период его формирования, приходящийся на школьные годы с 12 до 15 лет, смещается к промежутку между 15 и 20 годами (Пиаже, 2004). В крайне неблагоприятных условиях мышление этого уровня вообще может не сложиться.

Для выявления общих закономерностей формирования семантических сетей, образуемых при изучении физики, были проведены исследования в трех студенческих группах. Первая группа, численностью 24 человека, состояла из студентов, завершающих обучение на первом курсе по информационно-технологической специальности. Вторая группа была представлена 28 студентами, обучающимися на первом курсе инженерно-технического направления, а третья группа, численностью 31 человек, - обучающимися инженерно-экономической специальности. Группы различались по составу и состояли из выпускников  как городских, так и районных школ. Студентам были даны два задания из курса общей физики с общим временем выполнения 5 минут. Первый тест был предназначен для определения степени дифференцированности и осмысления взаимосвязей таких механических понятий, как скорость, ускорение, сила. Отрицательный результат по нему означал, что у тестируемых преобладает мышление в конкретных операциях и не сформированы абстрактные представления о причинах механического движения и его характеристиках. Таких студентов в трех группах оказалось около 20%. Для выполнения второго задания необходимо было записать как можно больше слов, так или иначе ассоциировано связанных с заданным стимулом. Стимул касался самых общих вопросов программы курса из материала предыдущей лекции по общей физики, прочитанной за неделю до тестирования. Во внимание принимались лишь ответы студентов, показавших положительный результат по первому тесту.

Анализ результатов показал следующее. Распределение студентов по количеству данных ими ассоциаций Nможет быть описано нормированной на единицу функцией f(N). Можно выделить две подгруппы студентов с почти гауссовой функцией распределения

,

где a, b, c - эмпирические коэффициенты, определяемые из измерений на основе метода наименьших квадратов. Первая подгруппа составляет 90% от общего числа тестируемых студентов, вторая - 10%. Для первой подгруппы a = 0,16; b = 4; c = 3,5; для второй - a=0,063; b = 11; c= 0,85.

Наличие максимумов (N=4 и N=11) в распределении каждой подгруппы может быть связано с объемом оперативной памяти, однако это предположение нуждается в дополнительном обосновании. Существование нескольких экстремумов в функции распределения подтверждает тезис Ж.Пиаже о различии скорости формирования модельных представлений и развития когнитивных структур, что делает возрастную группу студентов 17-18 лет очень неоднородной.

 

Литература

Андерсон Д.Р. Когнитивная психология. – СПб.: Питер, 2002.

Ковтунович М.Г. Ассоциативный эксперимент как метод выявления структур долговременной семантической памяти. В сб. Психология высших когнитивных процессов / Под редакцией Т.Н.Ушаковой, Н.И.Чуприковой - М.: ИП РАН, 2004.

Петренко В.Ф. Введение в экспериментальную психосемантику: исследование форм репрезентации в обыденном сознании. - М., 1992.

Пиаже Ж.. Генетическая эпистемология. - СПб.: Питер, 2004.

Чуприкова Н.И. Умственное развитие и обучение (к обоснованию системно-структурного подхода). - М.: Издательство МПСИ; Воронеж: Издательство НПО «МОДЕК», 2003.

Психосемантическое исследование реализации мотивации власти в деятельности представителей

«манипулятивных» профессий[1]

А.В.Емельяненкова

Ульяновский государственный университет

 

Впервые понятие «манипулятивных профессий» начинает использоваться в зарубежных исследованиях для обоснования особенностей социального взаимодействия представителей профессий типа «человек-человек». При этом были выявлены различия в реализации мотивации власти и специфике социального взаимодействия «внутри» группы манипулятивных профессий: учителями, священниками, журналистами, психологами в отличие от административных служащих, врачей, юристов (Stewart, Winter, McAdams).

Заявленная нами в рамках гранта проблематика – исследование профессиональной деятельности в сфере «манипулятивных» профессий как реализация мотивации власти, предполагает более глубокое изучение именно мотивационной составляющей личности профессионала данной сферы. В эмпирическом исследовании 2006 года мы решили рассмотреть мотивацию власти во взаимосвязи двух других видов наиболее значимой социальной мотивации личности – достижения и аффилиации.

Анализ мотивационной сферы личности специалистов «манипулятивных» и «не манипулятивных» профессий осуществлялся с помощью методики выявления скрытой мотивации (Соломин, 2001), на основе экспериментальной психосемантики, а именно репертуарных решеток Дж.Келли. В модифицированном варианте И.Соломина методики репертуарных решеток в качестве оцениваемых объектов, или элементов, выступают названия различных жизненных ситуаций, а оценочными признаками, или конструктами, служат те или иные переживания, которые являются субъективными индикаторами различных потребностей. Ситуации представляют собой различные сферы жизнедеятельности человека, в т.ч. работу, быт, досуг, общение с различными людьми, конфликты и т.д., а состояния являются субъективными индикаторами различных биологических и социальных потребностей. Список ситуаций и состояний выступает в качестве базового и предполагает модифицикацию зависимости от задач исследования. Методика включает бланковый или компьютерный варианты сбора материала, а так же компьютерный вариант обработки данных на основе факторного анализа. Результатом диагностики является построение модели семантического пространства испытуемого, на основе которой делаются выводы об основных потребностях испытуемого, актуализирующихся в различных ситуациях.

В результате предварительного исследования (июнь 2006 г.) были составлены тестовые списки (16 элементов – ситуаций и 24 оценочных признака – конструкта), позволяющие, во-первых, представить наиболее типичные социально значимые ситуации, характерные для большинства людей обоего пола в профессиональной и личной сферах, во-вторых, отразить всевозможные субъективные состояния, соответствующие эмоциональным реакциям на эти ситуации и характеризующие актуализацию мотивации достижения, власти и общения. Опираясь на многочисленные разработки психологов в области мотивации, в первую очередь наиболее значимых социальных мотивов человека, в том числе мотивации достижения, аффилиации, власти (Г.Мюррея, Д.МакКлелланда, Х.Хекхаузена, А.Мехрабиана и др.) мы пришли к выводу о необходимости акцентировать двумодальный характер мотивации выделив для диагностики дихотомии: «стремление к успеху» и «избегание неудач», «стремление к власти» и «избегание власти», «стремление к принятию» и «страх быть отвергнутым», каждая из которых раскрывалась четырьмя субъективными состояниями.

В результате пилотажного исследования (на выборке 62 человека) из списков были исключены элементы и состояния, во-первых, слабо дифференцирующие испытуемых, то есть, указываемые слишком редко или часто и имеющие малую дисперсию, во-вторых, сильно коррелирующие между собой, то есть, не несущие самостоятельной смысловой нагрузки. Таким образом, был составлен список из 12 ситуаций и 18 состояний, который отражает задачи нашего исследования.

Эмпирическую базу основного исследования (август-ноябрь 2006 г.) составили 216 человек. Все специальности в целях исследования были нами разделены на две группы. В первую вошли профессии, относящиеся к типу «человек – человек», а именно: психологи, маркетологи, учителя, продавцы-консультанты, врачи, социологи - профессионалы всех этих сфер деятельности  имеют возможность или долг оказывать влияние на людей, изменять их. Ко второй группе были отнесены представители всех других типов профессий: «человек – техника», «человек – знак», «человек – природа» и «человек – художественный образ», а именно - математики, информационщики, регионоведы, философы, экологи, агрономы, техники, музыканты, бухгалтеры, водители, инженеры. Студенты, обучающиеся на старших курсах по указанным специальностям, составили около 70% выборки; остальные участники – работающие по специальности со стажем от 1 года до 43 лет.

Для выявления наиболее выраженных видов мотивации, проявляющихся в большинстве ситуаций, определяется какие состояния характеризуются максимальными средними оценками. Напомним, что состояния являются индикаторами мотивации, поэтому, чем больше среднее значение, тем в более широком классе ситуаций встречается данное состояние, и тем сильнее выражена соответствующая потребность. С целью корректного проведения статистического анализа мы разбивали испытуемых на группы, используя показатели средних значений и стандартных отклонений. В результате по каждому виду стремлений (стремление к успеху, избегание неудач, стремление к власти, избегание власти, стремление к принятию, страх быть отвергнутым) у нас получилось по четыре группы: 1 группа - испытуемые, у которых минимально выражено данное стремление, 2 группа - испытуемые у которых стремление выражено ниже среднего, 3 группа - испытуемые со стремлением выше среднего, 4 группа - испытуемые с максимальными показателями выраженности изучаемого стремления.

Мотивация власти: стремление к власти и избегание власти. Анализируя основные виды социальной мотивации, Х.Хекхаузен отмечает, что мотивация власти представляет собой гораздо более сложное явление, чем мотивация достижения или аффилиации, тем более что в стремление чувствовать себя сильным или оказывать влияние на других с обеих сторон социального взаимодействия могут оказаться втянутыми самые разнообразные мотивы (Хекхаузен, 1986). Изучая этот феномен в рамках диссертационного исследования, нами было принято в качестве рабочего определения (мы продолжаем его придерживаться) следующее: Мотивация власти - целенаправленная мобилизация внутренних и внешних ресурсов, направленная на достижение желаемого результата и ощущения собственной эффективности и личной влиятельности; амбивалентная система стремления и избегания возможностей контроля над окружающей действительностью.

По результатам нашего настоящего исследования значимые различия были получены: по стремлению к власти в четвертой группе (φ*=1,65; р<0,049) [2] и по избеганию власти в третьей группе (φ*=1,70; р<0,045) в пользу представителей «манипулятивных» профессий.

Таким образом, гораздо чаще встречаются специалисты «манипулятивных» профессий с одновременно высоким стремлением к власти и ее избеганием. Классификация потенциальных конфликтов формирования мотивации власти, предложенная нами ранее (Емельяненкова, 2004), позволила провести дополнительный анализ.

Было обнаружено, что для представителей «не манипулятивных» профессий более характерны сочетания: «низкое стремление к власти – низкое избегание власти» (φ*=1,69; р<0,046) и «высокое стремление к власти – низкое избегание власти» (на уровне тенденций); для «манипулятивных» профессий: «высокое стремление к власти – высокое избегание власти» (φ*=1,64; р<0,05) и «низкое стремление к власти – высокое избегание власти» (на уровне тенденций). Очевидно, что сочетание - когда при высоком стремлении и желании власти человек по каким-либо причинам так же сильно ее избегает – будет наиболее конфликтным для личности. В остальных вариантах ярко выраженного внутреннего конфликта, вероятно, наблюдаться не будет, так уровни стремления и избегания власти не противоречат друг другу.

Следует учитывать, что все представленные выше показатели характеризуют только осознаваемую мотивацию. Соответствует осознаваемая мотивация реальной, или не соответствует, становится ясным только при сопоставлении результатов анализа средних оценок по состояниям с результатами анализа факторных нагрузок состояний и скатерграммы ситуаций. Подобный анализ, проведенный нами, показал, что значительных расхождений в осознаваемой и реальной мотивации испытуемых не обнаружено.

Основную нагрузку первого фактора специалистов «манипулятивных» профессий составляет «страх быть отвергнутым»: достаточно высоко по данному фактору они оценивают ситуации: «с начальством», «в незнакомой компании», « в трудной кризисной ситуации» и «во время конфликта», т.е. именно в данных ситуациях они наиболее ярко испытывают ожидание со страхом отвержения. Что интересно, у специалистов «не манипулятивных» профессий именно эти ситуации выделены так же как наиболее болезненные, но только по фактору «избегание неудач», т.е. в аналогичных ситуациях они скорее не уверены в собственных силах, опасаются оказаться неправыми и боятся принимать решения, т.к. опасаются показаться смешными и заботятся о мнении окружающих.

Основную нагрузку второго фактора, как для представителей «манипулятивных», так и «не манипулятивных» профессий составили состояния, характеризующие «стремление к принятию». Отметим только, что для представителей «не манипулятивных» профессий список ситуаций, в которых возникают трудности с данным стремлением несколько шире. К ситуациям, которые присутствуют у представителей «манипулятивных» профессий – «в трудной кризисной ситуации», «во время конфликта», «при монотонной, однообразной работе», добавляются ситуации «в незнакомой компании» и «в кругу семьи».

Не заявляя анализ мотивации достижения и мотивации аффилиации в рамках данной статьи, отметим, подводя итоги основным результатам исследования, что представителей «манипулятивных» и «не манипулятивных» профессий характеризует приблизительно одинаковый уровень осознания основных видов мотивации, определяющих их деятельность, в том числе и  в профессиональной сфере. Вместе с тем, у специалистов, работающих в профессиях «человек-человек», проявляется большая внутренняя кофликтность, амбивалентность стремлений и ожиданий, как мотивации власти, так и мотивации достижения и аффилиации.

 

Литература

Емельяненкова А.В. Потенциальные конфликты формирования мотивации власти / А.В.Емельяненкова // Акмеология: личностное и профессиональное развитие. Материалы  Международной научной конференции 7-8 октября 2004 года. - М.: РАГС., - 2004. - С.327-330.

Соломин И.Л. Психосемантичекая диагностика скрытой мотивации. Методическое руководство. - СПб, ГМНПП «ИМАТОН», 2001.

Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. - М.: «Педагогика», 1986.

 



[1] Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ, проект № 06-06-00439а

 

[2] Математическая обработка данных проводилась с использованием углового преобразования Фишера (Сидоренко Е.В. Методы математической обработки в психологии. – СПб.: Речь, 2000.).

 

ДУХОВНОСТЬ КАК ПАРАМЕТР РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ СТУДЕНТА

С.А.Звездина

 Кубанский государственный университет

 

Современное российское общество часто характеризуется как испытывающее духовно-нравственный кризис, потерявшее смыслообразующие ценности, растратившее духовный опыт прошлых поколений, доминантой которого всё в большей степени становится материальный успех, а не духовное совершенствование. Это не может не отражаться на развитии личности в условиях получения образования.

Перед молодыми людьми студенческого возраста на разных этапах получения профессии встают задачи личностного и социального самоопределения, поиска путей самореализации, предполагающие четкую ориентировку и определение своего места в жизни. Это диктует развитие интегративных механизмов самосознания, сформированной идентичности, выработку мировоззрения и жизненной позиции. При этом не до конца ясной остается содержательная сторона выбора ориентиров развития.

Н.А.Коваль отмечает, что этап обучения в ВУЗе является одним из важнейших этапов духовного становления и развития личности (Коваль, 1996). На данном этапе индивидуальным условием личностно-профессионального роста является духовность. Остановимся на некоторых определениях духовности.

В.П.Зинченко и Е.Б.Моргунов называют духовностью «тот поиск, ту практическую деятельность, тот опыт, посредством которых субъект осуществляет в самом себе преобразования, необходимые для достижения истины» (Зинченко, 1994). Авторы сформулировали концепцию о трехуровневой структуре сознания: бытийной, рефлексивной, духовной. Образующими духовного слоя сознания являются отношения Я-Ты и представления человека о жизни и смерти. Подлинная духовность заключается в человеческом отношении к человеку.

В.Д.Шадриков вводит понятие морального сознания, содержание которого определяет духовная культура: искусство, наука, религиозные верования. (Шадриков, 2004). Духовная культура переводит мораль в чувственную форму, создает условия, чтобы она стала личностно значимой. Духовная культура создает условия для направления свободы выбора личности. Освоение духовной культуры определяет формирование личностных качеств, способствующих проявлению духовности: совесть, честь, веру в людей, добродетель, волю, свободостремление (стремление выйти за социальную норму),стремление к творчеству, желание выйти за временные рамки бытия.

В.А.Пономаренко указывает на существование феномена духовного сознания. (Пономаренко, 1998). Автор, наблюдая жизнь пилотов, особенно летчиков-испытателей, описывает их исключительную индивидуальность, выраженную в творчестве, в целостности, в некой символичности сознания, в особом даре чувственного восприятия мира и стремлении к познанию того, что вовне чувственного.

На основании анализа подхода к исследованию духовности И.М.Ильичевой (Ильичева, 2003) нами было сформулировано интегрированное определение духовности. Духовность - это психологическая реальность, выступающая как отражение идеального в контексте собственной жизнедеятельности и проявляющаяся в потребности саморазвития и самореализации, в ориентации на духовные ценности, поисках смысла жизни и ответственности. В нашем исследовании мы хотели посмотреть, есть ли различия в структуре духовности студентов 1 курса и 4 курса. Также мы анализировали структуру духовности студентов специальности «Психология» и студентов специальности «Ветеринария». И хотя обе профессии связаны с оказанием помощи, специфика обучения на специальности «Психология» предполагает более активное использование категорий смыслов, ценностей, саморазвития, чем в процессе обучения на специальности «Ветеринария», которое более ориентировано на получение конкретных практических навыков.

Исследование проводилось с использованием следующих методик: мотивационный профиль личности В.Э.Мильмана, методика Шварца для изучения ценностей личности, методика «Шкала совестливости», анкета «О смысле жизни» В.Э.Чудновского.

Перейдем к результатам исследования, касающихся отличий структуры духовности студентов первых курсов от структуры духовности студентов четвертых курсов.

Рассмотрим показатели проявлений духовности между 1 и 4 курсом специальности «Психология». Психологи 4 курса меньшую значимость придают таким ценностям и свойствам как богатство, власть, чем психологи 1 курса. Для студентов-психологов 4 курса более значимыми становятся такие духовные ценности как понимание, терпимость, защита всех людей и природы, чем для первого. Студенты–психологи 4 курса способны более успешно дифференцировать смысл своей жизни, в отличие от 1 курса, и включают в него такие широкие социальные смыслы как труд, стремление жить для людей, быть полезным для общества.

Теперь сравним показатели проявлений духовности между 1 и 4 курсом специальности «Ветеринария». Студенты-ветеринары 4 курса более самореализуются в учебной деятельности, чем студенты-ветеринары 1 курса. Студенты-ветеринары 4 курса способны более успешно дифференцировать смысл своей жизни, в отличие от 1 курса, и включают в него такие эмоциональные и групповые смыслы как любовь, семья, дети, вера, счастье, радость, общение с друзьями, родственниками, страдание.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что студенты в выборе содержательной стороны ориентиров развития опираются на такие духовные ценности, как понимание, терпимость, защита всех людей и природы, самореализация, а также способны дифференцировать смысл своей жизни и включают в него эмоциональные, групповые и широкие социальные смыслы.

Перейдем к результатам исследования, касающихся отличий структуры духовности студентов-ветеринаров от структуры духовности студентов-психологов.

Психологи 4 курса меньшую значимость придают таким ценностям и свойствам как богатство, власть, чем ветеринары 4 курса. Четверокурсники-психологи большую значимость придают таким духовным ценностям как понимание, терпимость, защита всех людей и природы и включают в смысл своей жизни такие широкие социальные смыслы как труд, стремление жить для людей, быть полезным для общества, в отличие от четверокурсников-ветеринаров. Мы можем предположить, что это связано с особым содержанием обучения на специальности психология, и что в процессе обучения происходит повышение значимости духовных ценностей.

Также мы обнаружили, что такие ценности как стабильность, социальный порядок, безопасность, взаимопомощь, чувство принадлежность, дисциплинированность, вежливость, гедонизм, самостоятельность, стремление к новизне и глубоким переживаниям оказываются дифференцирующими характеристиками тех юношей и девушек, которые выбирают специальности психология и ветеринария. Так юноши и девушки, выбравшие специальность психология, и на 1, и на 4 курсе демонстрируют стремление к новизне и глубоким переживаниям, а также высокую поляризацию по ценности гедонизм, то есть либо стремятся к чувственному удовольствию, либо отвергают его, в отличие от выбравших специальность ветеринария. Последние, в свою очередь, и на 1, и на 4 курсе больше ценят стабильность, социальный порядок, безопасность, взаимопо­мощь, чувство принадлежность, дисциплинированность, вежливость, самостоятельность, чем психологи обоих курсов.

Таким образом, в процессе обучения на специальности «Психология», в отличие от специальности «Ветеринария», у студентов происходит повышение значимости духовных ценностей. А также ориентация на такие ценности как стабильность, социальный порядок, безопасность, взаимопомощь, чувство принадлежность, дисциплинированность, вежливость, гедонизм, самостоятельность, стремление к новизне и глубоким переживаниям оказываются важными дифференцирующими критериями выбора будущей профессии.

В заключении можно сказать, что студенты в качестве ориентиров развития выбирают духовные ценности, а также включают в смысл своей жизни эмоциональные, групповые и широкие социальные смыслы.

 

Литература

Зинченко В.П. Человек развивающийся. Очерки российской психологии / В.П.Зинченко; Е.Б.Моргунов. - М.,1994.

Ильичева И.М. Психология духовности. Дис. докт. психол. наук.- СПб., 2003.

Коваль Н А. Психология духовности личности. - Тамбов.,1996.

Пономаренко В.А. Психология духовности. - М.: Магистр, 1998.

Шадриков В.Д. Происхождение человечности: учеб. Пособие. 2-е изд., доп.- М.: Логос, 2004.

 

К ВОПРОСУ О ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ЯЗЫКОВОГО И

КОГНИТИВНОГО СОЗНАНИЯ

М.Г.Кряжев

Татарский государственный

гуманитарно-педагогический университет, г. Казань

 

Хорошо известно, что мы либо погружены в собственные мысли, в какие-то внутренние диалоги, либо же мы смотрим на мир, «внимаем» ему и осознаем происходящее.

В данной статье такое «триггерное» переключение сознания соотнесено с двумя его видами: языковым и когнитивным. Данная дифференциация в отечественной психологии не является популярной, ее разделяют лишь немногие (например, П.Я.Гальперин и А.А.Леонтьев), поскольку для психологов два сознания – это нонсенс. Вместе с тем, выделение в сознании разных его уровней является, начиная с Гербарта и Фрейда, обычной процедурой. Так, В.П.Зинченко (1994), выделяя бытийное и рефлексивное сознание, поясняет, что «это не два сознания, а единое сознание, в котором существуют два основных слоя» (впоследствии up-grade этой «двухслойной» модели сознания сделал ее «трехслойной»).

В отличие от психологии, в лингвистике, психолингвистике и культурологии понятие языкового сознания и противопоставление его сознанию когнитивному уже является общепризнанным, хотя удовлетворительной дифференциации понятий пока не достигнуто (Тарасов Е.Ф., 1993, 2000; Ушакова Т.Н., 2000; Стернин И.А., 2002).

В данной работе рассматривается скорее горизонтальное, чем вертикальное измерение сознания, т.е. анализируется его структура, а не его развитие. Структура сознания во всех философских системах, начиная от раннего буддизма, обозначается классической субъект-объектной формулой (А.Говинда, М.К.Мамардашвили, А.М.Пятигорский; и мн. др.). В схеме S–O объект долгое время «по умолчанию» имел исключительно предметно-пространственный характер, пока поставленный У.Куайном вопрос о природе объекта и о соотношении слова и объекта не привел к концепции непредметных объектов, подразделяющихся на два подкласса: 1) с событийным и 2) с пропозитивным (фактообразующим) значением (З.Вендлер, 1967; В.З.Демьянков, 1983; Е.В.Падучева, 1985; Ю.С.Степанов, 1985; Н.Д.Арутюнова, 1988; и др.).

Факты, в отличие от событий, не имеют онтологии, связанной с пространственно-временными координатами. «Факт есть результат представления некоторого действительного «положения дел» в системе данного языка, – отмечает Ю.С.Степанов (1995). – Нет фактов вне мира, но нет фактов и вне языка, описывающего данный мир». Факты, иначе говоря, существуют не в Мире, а в Картине Мира, построенной с помощью языковых средств и поэтому включающей в себя также и «то, чего нет». Языковая Картина Мира поэтому принципиально отличается от когнитивной, в том числе и от Образа Мира (по А.Н.Леонтьеву).

Поэтому именно лингвистика, а не психология способна сегодня адекватно концептуализировать ситуации, сложные в семантическом и психологическом отношении. Понятно, что в ранних стимульно-реактивных психологических теориях невозможно было представить реакцию на стимул, которого нет. Однако и в современных психологических теориях (например, в деятельностном подходе) это невозможно вследствие их самоограничения предметной областью действительности. Судя по всему, пока психология не освоит разработанные в лингвистике концепты, она вынуждена будет ограничиваться преимущественно когнитивными проблемами.

Для дифференциации когнитивного и языкового видов сознания необходимо выявить их структурные различия. Если для когнитивных, неязыковых механизмов, обеспечивающих предметные действия и восприятия, основой является схема S–O, то для языковых механизмов такая схема не может быть базисной, поскольку семиотические объекты не являются предметными. Этот сложный вопрос, рассмотренный нами в ряде работ, может быть решен, как мы полагаем, если «расщепить» пространственные и временные аспекты онтологически единой действительности, поставив им в соответствие два различных эпистемических объекта. Это модифицирует классическую схему S–О, в результате же мы приходим к принципиально новой объект-субъект-объектной схеме: Ос–S–О (М.Г.Кряжев, 2003, 2004, 2006). Здесь Ос – это событийный объект, а О – это «то, что осталось» от объекта в классической S–О-схеме – вместе с тем, это объект в общепринятом значении, которое, как уже говорилось, «по умолчанию» принято считать предметно-пространственным фрагментом действительности.

В психологии дифференциация пространственного и временного аспектов действительности может быть сопоставлена с различием возникших еще в 1920-30-е гг. концептов «пространственное поле» и «временнόе поле». Первый введен Н.А.Бернштейном, второй – Л.С.Выготским, который в работе «Орудие и знак в развитии ребенка» (1930) при анализе перестройки психических функций ребенка, происходящую благодаря речи, отметил: «Создавая с помощью речи рядом с пространственным полем также и временнóе поле (курсив наш. – М.К.) для действия, столь же обозримое и реальное…говорящий ребенок получает возможность динамически направлять свое внимание, действуя в настоящем с точки зрения будущего поля».

Ос – это объект не только событийный, но и семиотический. Это следует из того, что «то, что происходит во времени, может быть только обозначено» (Н.Д.Арутюнова, 1988). Поскольку же семиотические объекты строятся на пересечении различных знаковых систем, то их природа неоднородна – это «структурность, которая задается как процессом порождения объекта, так и процессом понимания объекта» (Г.Г.Почепцов, 2001). Такого рода функциональная система, как мы полагаем, принадлежит не к D-уровню предметных действий (по Н.А.Бернштейну), а к Е-уровню. Афферентацией на Е-уровне является, как мы полагаем, непредметный объект, воспринимаемый и интерпретируемый.

Интерпретация является примером проблемы, которая разработана преимущественно в лингвистике. Это связано с предметом интерпретации, которым является текст, в широком смысле – последовательность элементов, имеющих значение. По Ю.М.Лотману, текстом является и поведение. С позиций семиотики, если внешняя среда представляет собой совокупность объектов, которые воспринимаются и интерпретируются (союз «и» неустраним), то такая среда – аналогично бессознательному по Лакану – структурирована как язык. Такой – языковой – характер мира (В.Г.Щукин (2004) использует термин «филологический образ мира») постулируется во многих концепциях (например, в символическом интеракционизме).

Языковая Картина Мира принципиально отлична от когнитивной. Некоторые авторы предпочитают метафорически говорить о призме языка, сквозь которую мы видим Мир, однако это сравнение некорректно тем, что в нем сохранен пространственный характер Мира, характеризующий и его когнитивные модели, тогда как Языковая Картина Мира имеет временнόй характер. Составляющие ее «модели событий» принципиально являются знаковыми моделями, невозможными вне языкового сознания, которое, по выражению Н.Д.Арутюновой, «переносит на временную ось мира принципы, отработанные в применении к его предметно-пространственной стороне».

Существует еще один аргумент, согласно которому необходимо дифференцировать когнитивное и языковое сознание. Среди разных импликаций схемы Oc–S–O есть и такая, которая сопоставляет правую и левую части схемы со 2-м и 3-м соответственно блоками мозга (по А.Р.Лурия). 3-й блок – блок программирования и т.д. психической деятельности. Но программы не могут существовать без языка программирования. Поэтому в концепции психического развития, разработанной Л.С.Выготским и А.Р.Лурия, языковое развитие является необходимым условием формирования ВПФ (и развития сознания).

3-й блок надстраивается в процессе психического онтогенеза над 2-м блоком, наследуя его перцептивные итоги и добавляя к ним последующие интерпретативные. Поэтому формула «восприятие и интерпретация» отражает известное в нейропсихологии процессирование информации от 2-го блока к 3-му. В схеме Oc–S–O этот маршрут пролегает «через» субъекта (OcÜSÜO). Вместе с тем, примерно так же можно рассматривать процессирование от третичных полей анализаторов 2-го блока к третичным (префронтальным) полям 3-го блока, дальнейшее же процессирование – уже нисходящий субъект-объектный путь через вторичные и первичные отделы 3-го блока к периферии.

Можно видеть в этой нейропсихологической закономерности также и подтверждение того, что различие между двумя уровнями функциональных систем соответствует различию между двумя – когнитивным и языковым – видами сознания. Релевантные когнитивному сознанию системы, обеспечивающие текущие восприятия и действия, образуются благодаря «досубъектному» замыканию афферентных и эфферентных процессов на когнитивном уровне (уровне предметных действий, уровне D). Релевантные языковому сознанию системы, обеспечивающие интерпретацию когнитивных итогов (а также последующее планирование, программирование и т.д. действий), образуются благодаря «постсубъектному» замыканию афферентных и эфферентных процессов на более высоком интерпретативном Е-уровне.

Таким образом, языковое сознание обеспечивает сознательное формирование планов (а также последующий выбор программ поведения, контроль их реализации и т.д.).

Согласно А.Н.Корневу, в основе нарушения письменной речи – как письма, так и чтения – лежит неполноценное языковое развитие. Обобщая, можно сказать, что нарушенным при этом будет любой вид текста, как порождаемого, так и понимаемого, в том числе и такого текста, каким, как уже отмечалось, является поведение.

Схема Oc–S–O имеет «янусологический» характер, т.к. в ней субъект, как двуликий Янус, может быть либо обращен одним своим лицом (когнитивным сознанием) к области предметных объектов, либо же он может от них отвернуться, обратившись другим лицом (языковым сознанием) к области непредметных событийных семиотических объектов. Как уже отмечалось в начале, это – «триггерное» переключение, по принципу «либо–либо».

Если интерпретация является основной афферентацией Е-уровня, то - что является эфферентацией? Мы полагаем, что единицей той деятельности, какой является сознательное формирование планов, выбор, реализация и контроль программ поведения, – является поступок. Конечно, в общепринятом понимании поступок – это нечто экстраординарное, однако мы полагаем, что некоторые категории способны обозначать как великое и исключительное, так и малое и повседневное, и что категория поступка (как и события) относится именно к таким.

У мальчишки трудная задача,

Допустил ошибку – час пропал,

Но малыш вздохнул и снова начал,

Разве мог он поступить иначе? –

Ленин так же в детстве поступал.

Это детское стихотворение (к сожалению, автора вспомнить не удалось) наглядно иллюстрирует основную функцию поступка – стратегическую, предваряющую действие.

К сожалению, проблема поступков в психологии практически не разработана. Этой проблеме посвящены наши предыдущие работы, в которых мы попытались доказать правомерность следующего соотношения: восприятие: интерпретация = действие : поступок = событие : факт

В лингвистике детально исследован механизм фактообразования как перехода от событийных объектов к пропозитивным. Совершенно аналогичным образом, как мы полагаем, происходит и «поступкообразование», т.е. переход от действий к поступкам – через концептуализацию действия, вводимого в социальный контекст. Образно механизм фактообразования может быть представлен как взгляд на некоторое «положение дел» с некоторой позиции, с какой-то точки зрения, под определенным углом и т.п. С другой точки зрения (с другой стороны) то же самое положение дел будет выглядеть уже иначе (то же самое действие будет выглядеть совсем иным поступком).

Здесь «взгляд», «точка зрения», «рассмотрение под определенным углом» – метафоры, представляющие интерпретацию как квазиперцептивный процесс (так называемое «ментальное восприятие»). Эти метафоры скрывают языковую природу происходящей здесь концептуализации (интерпретации) происходящего, итог которой включается в языковую Картину Мира, а само происходящее осознаётся – но языковым сознанием. 

Проблема поступков имеет самое непосредственное отношение к проблеме сознания. Об этом свидетельствует приводимое во всех словарных статьях определение поступка как сознательного действия. Эта формулировка, которая в этике имеет значение намеренности, в отечественной психологии означает действие с осознанием социальных последствий (С.Л.Рубинштейн, 1935; О.К.Тихомиров, 2006) т.е. рассмотрение действия в социальном контексте. Однако любое действие, рассмотренное в социальном контексте, теряет свою предметность и «превращается» в поступок. Поэтому мы и полагаем возможным использовать поступок как родовое наименование эфферентаций в функциональных системах уровня Е.

Связь проблематики поступка и сознания имеет место и в концепции, разработанной В.П.Зинченко (1997), где место поступка – «между» сознанием (языковым, судя по тексту), которое порождает поступок, и личностью, которая формируется, «поступая»: «Сознание, рассматриваемое как текст, порождает порывы – поступки».

Поступок – так же как и факт – не является онтологическим объектом, он существует (осуществляется) не во внешнем, а во внутреннем Мире, в сфере языкового сознания, куда мы погружаемся и где ведем свои внутренние диалоги, что-то (какие-то свои действия) планируя. Иначе говоря, поступок – это и акт, и факт языкового сознания.

Главным аргументом в пользу дифференциации когнитивного и языкового сознания является именно необходимость дифференциации действий и поступков.

 

сравнительный анализ традиционной и современной гендерной семантики русского, татарского и марийского народов поволжья[1]

О.Г.Лопухова

Татарский государственный гуманитарно-педагогический университет, г.Казань

 

Гендерные представления являются важным аспектом общественного сознания. С одной стороны, они являются продуктом культуры, а с другой, определяются социальным и экономическим развитием общества. Первое является фактором стабилизации, а второе – фактором изменчивости системы гендерных представлений в общественном сознании. Глобализация в современном мире вызывает взаимопроникновение и изменение культурных систем, но при этом неизбежно активизируется и обратный процесс – идентификация с традицией собственной культуры. Диалектическое взаимодействие данных тенденций отражается как на развитии отдельной личности, так и на установках общественного сознания.

В связи с этим, предметом данного исследования выступают особенности традиционной гендерной семантики представителей разных этнических культур Поволжья и ее трансформации в современных социокультурных условиях. Анализ специфики и общности гендерной семантики традиционных культур различных народов Поволжья, а также ее позиций в современных гендерных представлениях позволяет продвинуться в понимании закономерностей формирования гендерной семантики при взаимовлиянии таких факторов, как этнические традиции смежных культур в этноконтактной ситуации, ценности и модели «иных» культур, транслируемых СМИ, социально-экономические условия.

Организация и методы исследования. Определение особенностей традиционных гендерных моделей, характерных для татарской, марийской и русской культур Поволжья осуществлялось путем анализа продуктов деятельности: обычаев, обрядовых форм, сказок соответствующего народа.

Определение содержания гендерных представлений современных молодых людей осуществлялось с применением психосемантического метода множественных идентификаций (Петренко, 1997). Испытуемым предлагались для оценки гендерные образы разного социокультурного контекста, в том числе образы так называемой «абстрактной гендерной модели», представленной позициями «очень мужественный человек» и «очень женственный человек». Образы оценивались по 72 параметрам, которые были разбиты на три сферы: личностных характеристик (42), поведенческих характеристик (10) и жизненных целей и ценностей (20). Параметры сферы личностных характеристик были заданы на основе теста психологического пола личности (модифицированного варианта BSRI) (Лопухова, 2001). Параметры поведенческой сферы были заданы на основе блока «поведение» методики «Рельеф психического состояния» (Прохоров, 2002). Параметры сферы жизненных целей и ценностей были заданы на основе методики «Жизненные цели», состоящей из 10 целей (Мдивани, 1999), пять из которых реализуют «маскулинный тип жизненной стратегии», а пять – «фемининный», расширенного нами еще пятью «фемининными» и пятью «маскулинными» целями. Оценка образов производилась по пятибалльной шкале – от 1 (качество не выражено; поведение соответствующего типа не характерно; цель не важна) до 5 (высокая выраженность оцениваемых показателей).

Отнесение каждого параметра к позициям маскулинности либо фемининности осуществлялось, исходя из оценки его относительной выраженности при сопоставлении образов «очень женственного» или «очень мужественного человека». Одинаковая степень выраженности или отсутствия соответствующего параметра в образах «мужественного» и «женственного»  человека означало его невключенность в гендерную семантику.

Выборку составили представители русской и татарской национальностей, занимающих первое и второе места по численности в национальной структуре России, а также марийцы, как представители «малой» национальности. При общности территориального и социально-экономического существования, данные народы различаются такими проявлениями культуры, как язык; религия; бытовые обряды; традиционные нормы взаимодействия представителей мужского и женского пола; традиции воспитания, и др. На современном этапе развития нашего общества мужчины и женщины этих национальностей при сохранении своей этнической идентичности имеют одинаковые возможности в получении образования, в использовании средств массовой информации, участии в различных сферах производственной деятельности. Это представляет собой удобную модель для проведения сравнительного исследования. В исследовании приняло участие 480 человек, принадлежащих к данным национальностям (студенты, обучающиеся в разных вузах Казани и Йошкар-Олы).

Результаты. Реконструкция традиционной гендерной семантики культур Поволжья (татар, русских и мари) производилась на основании народных волшебных сказок, опубликованных на русском языке, сюжет которых строится на взаимодействии героев мужского и женского пола. Также анализу подвергались этнографические данные, описывающие традиционные представления и обрядовые формы взаимодействия в данных культурах. Анализировались проявления дихотомии (инструментальности-экспрессивности) и иерархии (доминирования-зависимости) гендерных позиций на социальном и личностном уровне (когнитивном, эмоциональном, поведенческом).

Выявлено, что при определенном сходстве структурных характеристик традиционных гендерных моделей (наличия дихотомии, иерархии мужской и женской позиций), их содержание в рамках татарской, русской и марийской культур довольно сильно различается. В брачно-свадебных традициях и обрядовых формах взаимодействия можно отметить более активную позицию женщины по сравнению с мужчиной в русской культуре и мужчины по сравнению с женщиной в татарской культуре, а также в равной степени представленную активность мужчины и женщины в марийской культуре. В марийской культуре равенство позиций проявляется также в описаниях бытовых традиционных форм взаимодействия. В народных танцах мари, кроме того, подчеркивается отсутствие движений с физическим контактом мужчин и женщин, являющееся отражением «низкой тактильности» марийской культуры. В татарской культуре особенностью является традиционная раздельность жизнедеятельности мужчин и женщин (преобладание обрядовых и традиционных форм взаимодействия преимущественно в гомогенных по полу группах). Различия в традициях социального гендерного взаимодействия подразумевают разные ожидания и нормы проявления личностных характеристик мужчин и женщин, что должно быть отражено в традициях народной педагогики, ориентирующей развитие личности мужчин и женщин с учетом особенностей гендерной семантики каждой этнокультуры.

Личностные характеристики, составляющие основу традиционной гендерной семантики уточнялись на основе анализа народных волшебных сказок. В сюжетах русских сказок женский образ представлен позициями информированной, аналитичной, преследующей дальние цели, инициирующей и направляющей деятельность других участников сюжета, неэмоциональной личности; мужской образ представлен противоположными позициями: неинформированный, часто ведомый, ситуативно-действующий, неисполнительный, склонной к эмоциональным переживаниям личности; в развитии сюжетов одинаково важна деятельность мужского и женского персонажей. В татарских сказках женский образ представлен позициями ведомой, ситуативно-действующей, часто пассивной в отношении к развитию сюжета, но исполнительной и неэмоциональной личности; мужской образ представлен позициями инициативной, целенаправленной, информированной и аналитичной, активно действующей, исполнительной, эмоциональной личности. В развитии сюжета на первый план выступает деятельность мужского персонажа. В марийских сказках и мужской, и женский персонажи представлены в одинаковой степени активными, аналитичными, ситуативно-действующими, исполнительными и неэмоциональными личностями.

При сопоставлении выявленных в результате анализа качественных характеристик мужских и женских образов в традиционных культурах с современными  стереотипными характеристиками маскулинности и фемининности, видны довольно сильные расхождения семантики разных традиционных этнокультурных трактовок гендерных норм и современных гендерных стереотипов «массовой культуры»: аналитичный, активный, информированный, целенаправленный, неэмоциональный мужской образ и неинформированный, часто ведомый, ситуативно-действующий, неисполнительный, склонной к эмоциональным переживаниям женский образ.

Далее рассматривались особенности содержания современных гендерных представлений у юношей и девушек русской, татарской, марийской национальностей, выявленных с применением психосемантического метода. Согласно полученным результатам, семантика современных гендерных представлений русских, татар и мари в довольно большой степени сходна. Большинство параметров сферы личностных характеристик, рассматриваемых, в соответствии со шкалами используемого теста, как маскулинные и фемининные, в основном подтвердились в результатах данного исследования, за исключением одной характеристики – «терпимость», которая в тесте входит в фемининную шкалу, а по полученным данным, вошла в поле маскулинности. В сфере поведенческих характеристик сильной гендерной дифференциации не выявлено, но баланс в семантическом поле маскулинности, в представлениях всех групп испытуемых, смещен у показателей «активность» (активно, быстро, энергично включается в совместную деятельность, не нуждается в дополнительных побуждениях), «целеустремленность» (имеет представление о цели деятельности, сознательно стремится к ней, не отвлекается на второстепенные или несоответствующие цели), «продуманность» (действия и поступки заранее продумываются, предусматриваются различные варианты развития событий и варианты последствий), «стабильность» (устойчивость внутренних позиций, желаний и установок, вызвавших взаимодействие; уравновешенное поведение в разных ситуациях), «уверенность» (не сомневается в процессе совершения поступков в соответствии своих реакций, в правильности и достижимости решаемых задач).

В сфере жизненных целей и ценностей в представлении всех групп испытуемых баланс в семантическое поле маскулинности смещен у показателей «приобрести хорошую профессию» и «обеспечивать материальное благополучие семьи», а баланс в семантическое поле фемининности смещен у показателей «жениться (выйти замуж)» и «психологически участвовать в жизни своих детей, проводить с ними много времени». Выявлены более сильные межполовые различия и менее выраженные – межэтнические. Гендерные представления женской подгруппы испытуемых не имеют межэтнических различий и в более сильной степени дифференцированы и стереотипизированы: 8 показателей вошло в пространство фемининности и 5 показателей – в пространство маскулинности, полностью подтвердив патриархальные стереотипы «женского» и «мужского» предназначения. У мужской части выборки представления в сфере жизненных целей и ценностей имеют слабую степень гендерной дифференциации. Кроме того, среди мужчин сильны межэтнические различия в содержании гендерных представлений. В наибольшей степени нетипично выглядят гендерные представления мужчин татарской национальности. В их представлении, в качестве маскулинных выступают такие жизненные приоритеты, как «встретить любимого человека», «нравиться окружающим / привлекать их внимание своей внешностью», «иметь детей» и «хорошо проводить время с друзьями», а в качестве фемининных – такие нетипичные для других подгрупп качества, как «иметь высокий социальный статус» и «стать профессионалом». Взгляды мужчин татарской национальности выглядят «современными» (феминистски-ориентированными), но также согласуются и с традиционными для татарской культуры гендерными установками.

Отсутствие дифференциации традиционных гендерных образов марийской культуры, выявленное на первом этапе исследования, проявляется и в содержании гендерных представлений испытуемых марийской национальности, в наименьшей степени дифференцированными на «мужское» и «женское» по сравнению с другими подгруппами испытуемых.

Выводы. Таким образом, на основании анализа культур татар, русских и мари выявлено, что традиционные основы гендерной семантики имеют существенные отличия как по содержанию гендерных представлений, так и по степени дифференциации гендерных образов. Психологические особенности, составляющие содержание гендерных образов традиционных этнокультур не только не совпадают между собой, но и существенным образом не соотносятся с распространенными в общественном сознании стереотипами, транслируемыми современной телевизионной и рекламной продукцией. Определение содержания современных гендерных представлений юношей и девушек русской, марийской и татарской национальностей показало, что они во многом унифицированы и приближенны к транслируемым масс-медиа гендерным стереотипам. Однако имеющиеся межэтнические различия в современной гендерной семантике соотносятся с установленными характеристиками традиционной гендерной семантики этнокультур, что подтверждает наличие определенной связи современного гендерного сознания с традиционным. Это открывает ряд новых вопросов: «Каковы семантические основания формирования индивидуального гендерного сознания в контексте взаимосвязи традиционных и современных компонентов гендерных моделей общественного сознания?», «Какие варианты формирования индивидуального гендерного сознания будут выступать более адаптивными, а какие – менее адаптивными?», которые предстоит решить в ходе дальнейших исследований.

 

Литература

Лопухова О.Г. Психологический пол личности: адаптация диагностической методики // Прикладная психология, 2001. № 3. - С.57-67.

Мдивани М.О. Подросток в информационной среде (экспериментальное исследование). - М.: УМК «Психология», 1999.

Петренко В.Ф. Основы психосемантики: Учеб. пособие. – Смоленск: Изд-во СГУ, 1997.

Прохоров А.О. Методики диагностики и измерения психических состояний личности. Учеб. пособие. - Нижнекамск: Нижнекамский филиал МГЭИ, 2002.

 

Психосемантическое исследование психологической природы интермодальной общности ощущений

Е.А.Лупенко

Институт психологии РАН, Москва

 

Известно, что различные объекты (с различным предметным и чувственным содержанием) несут в себе некую одинаковую нагрузку, что проявляется, в частности, в существовании такого феномена, как переживание субъективного сходства ощущений разной модальности, или, по-другому, интермодальной общности ощущений. Различные виды проявления этого феномена большинство авторов объединяет в понятии «синестезия».

В литературе существуют несколько точек зрения на природу синестезии, что свидетельствует о различном понимании данного явления разными авторами. Причем один и тот же термин «синестезия» употребляется и когда речь идет о редкой врожденной способности (Cytowic, 1989) и в равной степени когда ее понимают как функцию сознания, которая является основой метафорических переносов (Петренко, 1997). Сюда включают и синестезию в узком смысле слова, или специфическую синестезию, и синестезию неспецифическую, природу которой нельзя свести только к распространению первичного возбуждения раздраженной области на область другой модальности.

Существует также большое количество различных определений синестезии, которые трактуют ее по-разному, например, как:

-          непроизвольный физический опыт;

-          феномен;

-          физиологический механизм;

-          психологический механизм.

Для нас наиболее близким является определение синестезии, данное Лоуренсом Марксом (Marks, 1975, 1978). Синестезия, по его мнению, является более древней, доязыковой формой категоризации, присуща всему человечеству и осуществляется, так сказать, «на уровне организма». Синестезия, по его мнению, есть как бы значение, воплощенное в чисто чувственной форме, специфическое дополнение к вербальному мышлению, отличающееся от него меньшей абстрактностью, большей чувственностью и полнотой информационного содержания. Именно посредничество значения, считает он, позволяет включать синестезию в разряд познавательных процессов, пусть и специфических. Одна из основных ее ролей – суммирование результатов чувственного познания удобным и экономичным путем.

В ситуации терминологической неопределенности мы в нашем исследовании будем пользоваться термином «интермодальная общность ощущений», подразумевая под этим явление субъективного ощущения сходства объектов разной модальности, при котором наблюдается переживание интермодального сходства или идентичности, но не возникает  реального соощущения или вторичного ощущения  другой модальности.

Данные, полученные Е.Ю.Артемьевой и ее сотрудниками, свидетельствуют о том, что при восприятии любого сложного изображения субъект работает не с фиксированным визуальным образом (только с визуальным компонентом образа), а «с некоторым интермодальным образованием, не со свойством, а с пучком свойств, с неким полем объекта» (Артемьева, 1980, Назарова, 1979). Объект, таким образом, несет в себе поле свойств, имеющих общую структуру не только внутри соответствующей модальности, но носящее модально-неспецифический характер. В основе восприятия, по ее мнению, лежит быстрое осознание, когда объект оценивается целостно. При этом идет оценка не объекта как такового, а его связей и отношений, которые непосредственно вплетены, погружены в «ткань образа». Эту стадию она назвала стадией «первовидения», в отличие от стадии «второвидения», когда объект «поаспектно анализируется» классифицирующими системами.

Здесь можно провести аналогию с разными уровнями категоризации: коннотативным (глубинным) и денотативным (понятийным или поверхностным) (Петренко, 1980, 1988, 1997) или с амодальным (наиболее общим, базовом) и модальным (аналитическим, локальным) способами кодирования информации (Брушлинский, Сергиенко, 1998). Первый осуществляет обработку информации по принципу типизации, целостно и в основном неосознанно, второй - является аналитическим и работает по принципу классификации. Амодальные способы кодирования  не сводятся к чисто перцептивной переработке информации и связаны, по мнению многих авторов, с семантическими структурами.

Результаты исследования Е.Ю.Артемьевой (Артемьева, 1980) позволяют с уверенностью говорить о том, что процесс познания любого объекта начинается с целостной, нерасчлененной эмоциональной оценки. Подчеркивается особая устойчивость эмоциональных признаков, их обязательная представленность в оценочных системах объектов.

Таким образом, эмоциональную оценку, возникающую в процессе восприятия объекта, можно отнести к амодальному уровню категоризации (амодальным кодам). В пользу этой точки зрения говорит непосредственность ее возникновения, устойчивость эмоциональных признаков, их обязательная представленность в самой «ткани образа» (там же). Основной особенностью данного типа категоризации является то, что большинство категорий пребывает на неосознанном уровне, не вербализованы, и их психологическая реальность обнаруживается  лишь в процессе психосемантических экспериментов и, как некий результат осмысления, в огромном количестве метафорических сравнений, например, «малиновый звон», «теплый цвет», «низкий звук», «бархатный голос», «кислая физиономия».

Об общих качествах всех ощущений, характеризующих их тонус (или силу, активность) и насыщенность, опосредованных общностью эмоционального тона, говорит О.И.Табидзе. Он называет эти качества интермодальными квалитатами (Табидзе, 1956). На наш взгляд, наличие этих общих признаков можно отнести к тем психологическим феноменам, возникающим в процессе восприятия, которые являются модально-неспецифическими, лежат в основе эмоционального обобщения, являются, по-видимому, едиными интермодальными характеристиками всех ощущений и обеспечивают амодальный способ кодирования информации.

Известно, что метод семантического дифференциала (далее СД) возник как побочный продукт исследований Ч. Осгудом феномена синестезии. Он считал, что механизм синестезии является тем психологическим механизмом, который обеспечивает взаимосвязь и группировку шкал СД в факторы. Работа над методом была ориентирована на поиск общепсихологических инвариантов, универсалий.

Следовательно, классические исследования Ч.Осгуда, свидетельствующие об универсальности категориальной структуры семантического пространства для людей разных культур, разного образования, пола и возраста, можно отнести к глубинному, амодальному и генетически первичному уровню категоризации (Osgood, Suci, Tannenbaum, 1957).

Первая гипотеза нашего исследования заключается в том, что в основе переживания субъективного сходства ощущений разной модальности лежит механизм неспецифической синестезии, обеспечивающий обобщение на глубинном уровне, что на уровне семантики проявляется в наличии областей семантического соответствия, эквивалентности разномодальных ощущений. Перцептивное сходство, таким образом, – это установление сходства с семантически подобным объектом.

И вторая: существует связь между основными эмоциональными оппозициями, зафиксированными в семантическом дифференциале - приятно-неприятно, сильно-слабо, активно-пассивно и интермодальными характеристиками, присущими всем ощущениям: интенсивность и качество, с помощью которых предположительно главным образом происходит однозначное эмоциональное опосредование и возникновение субъективного ощущения сходства.

Нами проведено несколько циклов исследований на материале разной степени сложности: изучались сочетания цвета и геометрической формы, цвето-музыкальные соответствия, соответствия музыкальных отрывков и графических рисунков, музыкальных отрывков и рисунков эмоциональных состояний, а также их вербальных обозначений.

Общее количество испытуемых, принявших участие в исследовании – 98 человек, мужчины и женщины со средним и высшим образованием возрасте от 17 до 48 лет.

Процедура эксперимента состояла в том, чтобы оценить по одним и тем же шкалам СД объекты разной модальности, которые на перцептивном уровне воспринимались испытуемыми как сходные или идентичные (например, гармоничное сочетание цвета и формы).

Во всех исследованиях  было показано, что  объекты, которые воспринимаются (оцениваются), как субъективно эквивалентные, характеризуются  общностью семантических оценок, и в частности, характеризуются близостью эмоционально-оценочных свойств. Мерой семантической близости выступили в данном случае средние оценки, полученные по семантическим шкалам, и профили семантических оценок по разным группам стимулов.

При обработке полученных результатов (кластерный и факторный анализ) весь экспериментальный материл разделился на общие (по составу шкал) кластеры и соответствующие им факторы. 

Таким образом, во всех экспериментальных сериях, на качественно различном материале были получены идентичные результаты, свидетельствующие о наличии интермодальных образований, операциональным аналогом которых при оценке по шкалам СД явилось выделение общих кластеров и соответствующих им факторов.

Предварительная интерпретация этих интермодальных образований может быть выражена следующим образом: первый кластер и первый фактор, выражающие динамические параметры, можно связать, по-нашему мнению, с фактором «активность» и «сила» в интерпретации Ч. Осгуда или в нашей интерпретации «интенсивность» ощущений. Сюда вошли с высокими нагрузками следующие шкалы: активный-пассивный, тревожный-безмятежный, динамичный-статичный, быстрый-медленный, раздражающий-успокаивающий, сильный-слабый, напряженный-расслабленный, взволнованный-спокойный. Второй кластер и второй фактор, имеющие общий эмоционально-оценочный статус и связанные с фактором «оценка» в Осгудовской интерпретации мы обозначили как «качество» ощущений. В него вошли соответственно шкалы: приятный-неприятный, простой-сложный, добрый-злой, свободный-скованный, женственный-мужественный.

Интересно, что и в первом и во втором факторе при оценке разномодальных объектов шкалы с наибольшим весом совпадают, то есть структура семантического пространства для них является идентичной, что  подтверждает нашу гипотезу.

Таким образом, можно считать математически доказанным существование общих инвариантных семантических структур, присущих всем группам стимулов, независимо от их модальности. Это говорит о наличии областей семантического соответствия стимулов разной модальности и разной степени сложности, которые воспринимаются как перцептивно сходные или идентичные, а также о существовании интермодальных образований или характеристик, формой отражения которых являются наличие идентичных кластеров и идентичных факторных структур.

Полученные экспериментальные данные свидетельствуют о том, что существует возможность выделения рядов эквивалентных свойств ощущений разных модальностей, связанных с характеристиками интенсивности и качества. Эти характеристики носят амодальный характер, по-видимому, могут выступать в качестве амодальных инвариантов интерсенсорного взаимодействия и зафиксированы  в  понятиях языка. Их существование обеспечивает функционирование механизма синестезии, обеспечивающего связь между ощущениями разных модальностей, позволяющего инвариантно воспринимать разномодальные объекты и на основе восприятия одной модальности реконструировать целостный образ.

 

Литература

Артемьева Е.Ю. Психология субъективной семантики. - М.: Изд-во МГУ, 1980.

Брушлинский А.В., Сергиенко Е.А. Ментальная репрезентация как системная модель в когнитивной психологии (предисловие) // Ментальная репрезентация: динамика и структура. - М.: Изд-во ИП РАН, 1998. С.5-22.

Назарова Л.С. Экспериментальное исследование внегеометрических признаков восприятия в норме и патологии.- Канд. дис., 1979.

Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. - М.: Изд-во МГУ, 1988.

Петренко В.Ф., Нистратов А.А., Хайруллаева Л.М. Исследование семантической структуры образной репрезентации методом невербального семантического дифференциала // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 14. Психология. 1980, №2. С.27-36.

Петренко В.Ф. Основы психосемантики. - Смоленск: Изд-во СГУ, 1997.

Табидзе О.И. Проблема взаимоотношения ощущений в психологии. - Автореф. дис. … канд. пед. наук (по психол.). - Тбилиси, 1956.

Cytowic R. E. Synesthesia: A Union of  the Senses. – New York: Springer Verlag, 1989.

Marks L.E. On colored-hearing synesthesia: cross-modal translations of sensory dimensions // Psychological Bulletin. 1975. Vol. 82. №3.

Marks L.E. The unity of the senses. N.Y., 1978.

Osgood Сh., Suci C.J., Tannenbaum P.H., The measurement of meaning. Urbana, 1957.

 



[1] При поддержке РГНФ, грант № 07-06-29602 а/В

 

ПСИХОСЕМАНТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ВРЕМЕНИ У ЛИЦ С РАЗЛИЧНЫМ УРОВНЕМ ПСИХИЧЕСКОЙ АДАПТАЦИИ И В РАЗЛИЧНЫЕ

ВОЗРАСТНЫЕ ПЕРИОДЫ

Л.В.Макеева, О.В.Ефимова

Самарский государственный педагогический университет

 

Восприятия - одна из распространенных тем в современной психологии. Большой интерес привлекают также проблемы психосемантического анализа различных понятий. Человек реагирует на окружающий мир в соответствии с понятиями, в которых он отражает значение действующих на него стимулов, а не непосредственно. Таким образом, то, как человек воспринимает какое-либо явление действительности, в каких понятиях описывает его, может иметь огромное значение для понимания внутреннего мира личности.

Рассмотрение любого предмета требует для начала прояснить, а что же это за предмет, то есть дать определение понятия. Для времени такого определения не существует, хотя с седой древности лучшие умы бились над этим вопросом. Обычно время связывают с движением или поясняют через движение, как, например, это сделал великий греческий мыслитель Аристотель (384-322 до н.э.). Он считал, что «время не есть движение, но и не существует без движения», «время не есть движение (само по себе), но является им, поскольку движение заключает в себе число».

Время – это необходимая форма, в которой мы осознаем все наши представления, а через это и все то, что только может быть доступно нашему сознанию. В каждый исторический период в сознании человека формируется определенное восприятие времени, на которое он опирается в повседневной жизни, с которым соотносит свои представления о прошлом, настоящем и будущем. На современном этапе развития нашего общества, в данный переходный период у каждого человека формируется свой образ времени, отличающийся от такового у человека другой эпохи или общества.

Исходя из этого нами проведено исследование по методу семантического дифференциала Осгуда временных представлений 472 здоровых людей и 113 больных неврозом. Невроз выбран нами как заболевание, отражающие явления глубокой дезадаптации к ситуациям риска. Обнаружено, что у здоровых лиц пространство внутреннего представления времени многомерно. Корреляционных связей между различными шкалами незначительное количество. Это хорошо согласуется с полифункциональностью времени в окружающей действительности. У больных неврозом обнаружено большое количество интеркорреляций. Это показывает меньшее количество степеней свободы в отношении ко времени. Поскольку невроз – заболевание, связанное с эмоциональной сферой личности, с нарушением адаптации, можно отметить важное значение фактора времени для личностной адаптации.

В юношеском возрасте человек открывает себя как неповторимую индивидуальность, что неразрывно связано с открытием социального мира, в котором предстоит жить. Особенности психического развития в юношеском возрасте во многом связаны со спецификой социальной ситуации развития, суть которой сегодня состоит в том, что общество ставит перед молодым человеком настоятельную, жизненно важную задачу осуществить именно в этот период профессиональное самоопределение, причем не только во внутреннем плане виде мечты, намерения кем-то стать в будущем, а в плане реального выбора. Отметим, что если раньше эта задача решалась преимущественно семьей и школой, то сегодня, в период бурных социально-экономических перемен, родители зачастую оказываются дезориентированными в вопросе выбора профессии и неавторитетными в глазах ребенка. Чрезвычайно важным, по нашему мнению, становится выявить и изучить отношение ко времени, его конструкт у молодого человека, входящего в большую жизнь. Кроме того, немаловажным представляется исследование факторов влияющих на формирование конструкта времени, взаимосвязи с психологическими характеристиками человека.

С помощьютодик психосемантический дифференциал Осгуда, психогеометрическое тестирование, методику «Личностные факторы принятия решений», методику «Готовность к риску» (тест RSK Шуберта) и микросочинение на тему: «Что такое время?» нами была выявлена некоторая связь между конструктом времени учащихся девятых классов и студентов колледжей и такими психологическими характеристиками как рациональность в принятии решения и готовность к риску. Девятиклассники характеризующиеся рациональностью в принятии решения склонны воспринимать время как «глупое» и «сладкое», а испытуемые стремящиеся к риску в большинстве случаев воспринимают время как «быстрое» и обычно как «горячее». Это можно интерпретировать так, что люди склонные к риску в этом возрасте воспринимают время более динамично и более остро. Стремящиеся к риску студенты колледжа склонны воспринимать время как «чистое» и «молодое». Возможно, это связано с некоторым стремлением в этом возрасте романтизировать риск, опасность («Риск - благородное дело»), воспринимать его как качество, характеризующее человека молодого и чистого душой.

Нами была выявлена некоторая возрастная динамика изменения психологических характеристик. Если в девятых классах большинство испытуемых можно  охарактеризовать восторженных, креативных, экстравагантных. Для них присуща одержимость своими идеями, жажда изменений мечтательность, позитивная установка ко всему новому, непосредственность, непрактичность, импульсивность, недисциплинированность, высокая коммуникабельность. Студентов же колледжа можно охарактеризовать уже несколько в другом ключе, они также направлены на общение, но уже более спокойны. Акцент в оформлении внешности делается на простоте и удобстве. Главные черты стиля присущего большинству студентов колледжа – ориентация на субъективные факторы (ценности, оценки, чувства и т.п.) и стремление найти общее даже в противоположных точках зрения.

Таком образом, исследование конструкта времени у юношей и девушек является принципиальным и значимым для современной психологии. Результаты такого исследования могут использоваться людьми, работающими с юношами и девушками (классными руководителями, школьными психологами).

Нами было выявлено, что все испытуемые выделяли движение как свойство, определяющее время.  Были выделены некоторые тенденции в распределении ответов, говорящие о том, что с возрастом, с увеличением насыщенности жизни (мы предполагаем, что у студентов жизнь более насыщенная, чем у учащихся в школах),  в восприятии человека скорость времени увеличивается, так как у него возникает больше проблем, которые надо решить за меньшее количество времени. То есть он часто не успевает, время пролетает для него незаметно.

По методике психосемантического дифференциала в целом было отмечено сходство конструктов во всех возрастных группах, но при анализе взаимосвязи психологических характеристик и отдельных шкал дифференциала выявлены различия между корреляциями.. По-нашему мнению, такие различия в значимых корреляциях могут объясняться как изменением социальной ситуации развития, так и динамикой развития психологических характеристик, что было выявлено нами в психогеометрическом тестировании. Это может говорить, например, о том, что понятие времени более стабильно, чем психологические характеристики, что оно больше степени связано с особенностями социальной среды.

 

Литература

Абульханова-Славская К.А. Стратегия жизни. – М.: Мысль, 1991.

Ананьев Б.Г. Психология чувственного познания. – М.: Наука, 2001.

Анохин П.К. Очерки по физиологии функциональных систем. – М.: Медицина, 1975.

Артемьева Е.Ю. Основы психологии субъективной семантики. - М., 1999.

Головаха Е.И., Кроник А.А. Психологическое время личности. - Киев, 1984.

 

О функциональном соответствии значений и смыслов в структуре сознания: Проблема взаимного опосредования и трансформации

Н.И.Нелюбин

Омский государственный педагогический Университет

 

В настоящий момент, в отечественной психологии достаточно прочно утвердилась традиция рассмотрения смыслов и значений в качестве важнейших образующих сознания. Становление такого понимания структуры сознания во многом определено научным вкладом Г.Г.Шпета, Л.С.Выготского, А.Р.Лурии, А.Н.Леонтьева, В.П.Зинченко. Путем дополнения к выделенным А.Н.Леонтьевым трем образующим сознания, - чувственной ткани образа, значения и смысла, четвертой единицы – биодинамической ткани, В.П.Зинченко предложил двухуровневую структуру сознания. Бытийный слой сознания образуют биодинамическая ткань живого движения и действия и чувственная ткань образа. Рефлексивный слой образуют значение и смысл (Зинченко, 1991).

Предельно четко и лаконично проблема смыслового строения сознания обозначена в высказывании М.К.Мамардашвили: «Сознание наше живет в напряженном поле, очерченном предельными границами смыслов, и ясность в нем возможна только тогда, когда мы владеем языком этих смыслов, то есть понимаем их отвлеченность, их граничную природу, умеем читать то, что они нам говорят о наших возможностях и природе, и когда сами достаточно развиты для этого» (Мамардашвили, 1990).

Еще один выверенный акцент в понимании подлинной природы сознания можно обнаружить у А.Н.Леонтьева: «Проблема смысла и есть проблема сознания. Она относится не к области «арифметики» психологии, но к области «высшей математики ее». Это последнее аналитическое понятие, венчающее общее учение о психике, так же как понятие личности венчает всю систему психологии. Мы называем деятельность, действие осмысленными. Нельзя действительно понять до конца деятельность прежде, чем не будет понятно, что такое смысл…» (Леонтьев,1994).

Осуществляя обзор различных трактовок значения, В.П.Зинченко отмечает, что оно рассматривалось как форма сознания, т.е. осознания человеком своего – человеческого – бытия, как реальная психологическая «единица сознания», и как факт индивидуального сознания. (Зинченко, 1991). Согласно автору: «Понятие значения фиксирует то обстоятельств, что сознание человека развивается не в условиях робинзонады, а внутри культурного целого, в котором исторически кристаллизирован опыт деятельности, общения и мировосприятия, который индивиду необходимо не только усвоить, но и построить на его основе собственный опыт». Характеризуя понятие смысл, В.П.Зинченко утверждает, «что оно в равной степени относится к сфере сознания, и к сфере бытия. Оно указывает на то, что индивидуальное сознание несводимо к безличному знанию, что оно в силу принадлежности живому объекту и реальной включенности в систему его деятельностей всегда страстно, что сознание есть не только знание, но и отношение. Иначе говоря, понятие смысла выражает укорененность индивидуального сознания в бытии человека, а рассмотренное выше понятие значения – знанию общественному, к культуре» (Зинченко, 1991).

Исходя из расширенной трактовки языка, В.Ф.Петренко дает следующее определения значения: «Значение – это обобщенная идеальная модель объекта в сознании субъекта, в которой фиксированы существенные свойства объекта, выделенные в совокупной общественной деятельности. Кодирование, категоризация исходного содержания в знаковой, символической форме ведут к обогащению его совокупным опытом, к упорядочиванию исходного содержания, его организации в формах, выработанных общественной практикой. В той степени, в какой восприятие память, мышление или иной психологический процесс опосредованы значением (в форме слова, визуального образа, чертежа, схемы, ритуального действия, танцевального па, общепринятого жеста или мимического выражения), они являются потенциально осознаваемыми» (Петренко, 1988). В.Ф.Петренко вслед за А.А.Леонтьевым рассматривает значение как превращенную форму деятельности, так как в значении фиксируются свойства объекта, существенные с точки зрения общественной практики. В качестве признаков значения им рассматриваются виртуальные свойства объектов, которые могут быть раскрыты в той или иной общественно значимой деятельности субъекта или общества как совокупного субъекта. Однако Д.А.Леонтьев в обобщенном контексте под смыслом понимает превращенную форму жизненных отношений субъекта, которые, прежде всего, проявляются в деятельности. Таким образом, мы обнаруживаем существенный признак понятийной близости и взаимополагания рассматриваемых в настоящей статье единиц сознания.

Делая акцент в рассмотрении значения как образующей сознания, А.Н.Леонтьев определяет значение как «ставшее достоянием моего сознания (в большей или меньшей своей полноте и многогранности) обобщенное отражение действительности, выработанное человечеством и зафиксированное в форме понятия, знания или даже в форме умения как «обобщенного образа действия», нормы поведения и т. п.» (Леонтьев, 1994). Однако В.Ф.Петренко подчеркивает, что «являясь средством описания действительности, сами значения (понятия) могут не осознаваться как таковые. Для осознания значения необходимо выражение его в системе других значений. Осознание средств сознания (понятий, системы значений) необходимо субъекту для разведения картины (образа) мира и собственной действительности». Поэтому субъекту познания необходимо осуществлять непрерывную рефлексию средств познания, преодолевая позицию «наивного реализма» и слияния с чувственными (перцептивными) и знаковыми, концептуальными моделями мира (Петренко, 1988).

Таким образом, возникает проблема описания этой особой психологической реальности – картины мира субъекта, сотканной из отдельных локусов содержания индивидуального сознания. Оптимальной является такая форма описания, которая одновременно выступает и описанием и средством анализа, интерпретации содержания. Как было сказано выше, познание действительности оформляется в совокупность чувственных и концептуальных моделей действительности, задающих схемы и способы описания мира. Продолжающийся процесс понимания - как «размещение» знания в когнитивной структуре субъекта, всегда дополнятся процессами переживания и интерпретации. Если переживание выступает как эмоциональное воспроизведение смысла происходящего, как экзистенциональный резонанс события, впечатления, собственной активности, то интерпретация выступает  как субъективное рассмотрение и истолкование действительности (Славская, 2004)

Если не ограничиваться герменевтическими традициями при рассмотрении проблемы интерпретации, то в целом для психологии объектом интерпретации является не только текст, но и все остальные объекты, предметы и субъекты действительности. В работе А.Н.Славской существенно дополняется идея субъектности путем рассмотрения личности как субъекта интерпретации. Автором подчеркивается, что в логике субъекта интерпретация существует как свой способ объективации, означения, представливания, отличный от универсальной, объективной логики и одновременно связанный с ней. Интерпретация рассматривается как вторичная, т.е, смыслообразующая процедура, позволяющая субъекту преодолеть порог своей субъективности и выстроить мост между собой и действительностью, собой и другим человеком, событиями и самой жизнью. Поэтому интерпретация - это «одновременно и открытие личностью смыслов для себя чего-либо происходящего, соотнесение и выражение этих смыслов на субъективном языке личности, на языке ее понятий. Это внутренняя «работа» сознания личности по опознаванию действительности, происходящего с ней, происходящего с самой личностью и определение этого в категориях субъекта, в его ценностной «логике», понятиях, представлениях» (Славская, 2004). Посредством интерпретации личности сознание подтверждает идентичность в изменяющейся, динамичной действительности. Так как ни окружающая действительность, ни сама личность не остаются неизменными и статичными, интерпретация является способностью сознания обеспечить личности понимание, осмысление и переосмысление изменяющегося мира

В рамках интерпретации, как особой работы сознания по опознаванию внешней и внутренней действительности, значения и смыслы одновременно выступают и как средства, обеспечивающие ее работу и как промежуточные динамические формы целостного процесса понимания, и как объекты внешней и внутренней действительности подлежащие дальнейшему опознаванию и интерпретированию. Важнейшей функцией интерпретации по А.Н.Славской является создание личностью своего внутреннего субъектного мира, который принимает форму ценностно-смыслового конструкта, выражающего понимание и объяснение субъектом мира и самого себя (Славская, 2004).

Данная точка зрения резонирует с некоторыми положениями теории границ А.С.Шарова, в рамках которой, разработана концепция  персонального мифа. Автор подчеркивает, что: «персональный миф - это определенным образом ограниченная и оформленная  ценностно-смысловая целостность, пространство нашей жизни, имеет возможность формировать себя через толкование и объяснение… Структуры понимания и толкования показывают свою связь с феноменом мифа, как наброском реального и возможного бытия человека». Поэтому смыслы, согласно А.С.Шарову, выступают как средства «проектирования и предвосхищения границ персонального мифа» (Шаров, 2005).

Еще одна актуальная трактовка смысла предложена в рамках теории психологических систем В.Е.Клочко. Существенно дополняя точку зрения А.В.Брушлинского, о том, что значения и смысл выступают как постепенно раскрываемые субъектом разные качества одного и того же объекта, включаемые в разные системы связей и отношений, В.Е.Клочко предлагает способ разрешения противоречия субъективного и объективного и их «удельного веса» в значениях и смыслах: «Смыслы – это системные качества, это интегральные, совокупные, произведенные качества, которые не принадлежат ни объектам, ни системе, в которую они включаются, но производятся в актах взаимодействия двух систем (субъективное и объективное, человек и мир)» (Клочко, 2005). В ходе взаимодействия двух систем происходит не только отражение одной системой другой системы (и то взаимно), но и производство особых системных качеств, когда разнокачественные объекты, принадлежащие двум различным системам, наряду со своими природными качествами обретают еще и системные качества, которые и становятся определяющими факторами развития (Клочко, 2005). Данное определение содержательно раскрывает высказывание А.Н.Леонтьева о том, что смысл есть категория «субъективно-объективная». Такое понимание проблемы позволяет преодолеть штамп субъективности смысла и крена в понимания смысловой сферы как отгороженной индивидуальным феноменальным полем и «законсервированной» в нем замкнутой системы. Достаточно вспомнить предельно глубокое замечание Г.Г.Шпета: «Смысл явления заключает в себе правило раскрытия вещи в ее действительном бытии».

Исходя из данного понимания принципа системности, в рамках индивидуального сознания становятся возможными как процессы осмысливания значения, так и означивания смысла. Такую взаимную опосредованность хорошо иллюстрируют высказывания Л.С.Выготского: «значение слова прорастает в сознания»;…«в сознании имеется движение смыслов».

Еще в работах Г.Г.Шпета предлагался интересный вариант объединения индивидуальных смыслов и социальных значений в некотором едином образовании: «Культурное явление, как выражение смысла, объективно, но в нем же, в этом выражении есть сознательное или бессознательное отношение к этому «смыслу», оно именно – объект психологии. Не смысл, не значение, со-значение, сопровождающее осуществление исторического, субъективные реакции, переживания, отношения к нему – предмет психологии». В дальнейшем данная традиция рассмотрения значения и смысла как сопряженных и взаимодополняющих единиц сознания получит продолжение в работах Л.С.Выготского и А.Н.Леонтьева.

В комплексной междисциплинарной работе Е.П.Велихова, В.П.Зинченко, В.А.Лекторского значения и смыслы рассматриваются как образующие рефлексивного или рефлексивно-содержательного слоя сознания. Авторы развили один из ведущих постулатов деятельностного подхода, в котором утверждается, что в действиях решаются задачи, имеющие смысл для субъекта. При этом подчеркивается, что «…смысл содержит в себе некоторые существенные черты строящейся программы действия. То есть он предшествует не только  выполнению нового действия, но и построению нового действия. Более того – сцепление отдельных действий в поведение и деятельность обеспечивается не мыслью, а смыслом. Когда смысл исчезает, мы получаем не полноценную деятельность, а полудеятельность в ее иллюзорно-извращенной форме» (Велихов, Зинченко, Лекторский, 1988).

Группой исследователей было разработано положение о том, что динамические взаимоотношения между смыслом и значением в рефлексивном слое сознания представлены как процессы их трансформации друг в друга. При решении сложных познавательно-регулятивных задач происходят противоположные и циклически совершающиеся процессы, состоящие в означении смыслов и в осмыслении значений (в том числе их обессмысливании). Именно в этом состоит важнейшая функция сознания (в его рефлексивном слое). Оно выступает как инструмент установления соответствия и преодоления противоречий между значением и смыслом, как средство построения новых предметных, жизненных и социальных смыслов и преодоления косных значений (Велихов, Зинченко, Лекторский, 1988).

Таким образом, в самом способе организации явлений сознания уже содержится идея эквипотенциальности значений и смыслов как системных и, вместе с тем, системообразующих элементов сознания.

 

Литература

Велихов Е.П., Зинченко В.П., Лекторский В.А. Сознание: опыт междисциплинарного подхода // Вопросы философии, 1988. № 11. - С.30.

Зинченко В.П. Миры сознания и структура сознания // Вопросы психологии, 1991. № 2. С.15-36.

Клочко В.Е. Самоорганизация в психологических системах: проблемы становления ментального пространства личности (введение в транспективный анализ). - Томск: Изд-во ТГУ, 2005.

Леонтьев А.Н. Философия психологии. - М.: Изд-во МГУ, 1994.

Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. - М.: Прогресс, 1990.

Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988.

Славская А.Н. Личность как субъект интерпретации. – Дубна: Феникс, 2004.

Шаров А. С. Жизненный кризис в развитии личности. – Омск: Изд-во ОмгГТУ, 2005.

 

ДУХОВНОЕ СОЗНАНИЕ И ВЫСШИЕ СПОСОБНОСТИ

Г.В.Ожиганова

Институт психологии РАН, г.Москва

 

Конец ХХ и начало ХХI века отмечены сменой научной парадигмы – допущением в святилище науки факторов субъективности и уникальности. Все больший интерес в сфере гуманитарных наук вызывают интегративные подходы, позволяющие познавать человека во всей сложности его внутренней жизни и внешних проявлений. В январе 2007 г. появился новый зарубежный журнал «Journal of Mixed Methods Research», который символизирует новую эру в методологии, основанной на объединении количественных и качественных методов.

По мнению Р.Спэрри, детерминистской традиции научного материализма в последние два десятилетия противостоит новая парадигма, новые подходы к сознанию и реальности, новое холистическое мировосприятие, бросающее вызов редукционизму. Эта линия развития связана с последними революционными достижениями в области когнитивных наук и новыми концепциями сознания и причинности. Необходим новый двусторонний тип каузального детерминизма. Важно понять, что ментальные состояния неизбежно играют каузальную роль и представляют собой общий базовый фактор. Такая двунаправленная модель лежит в основе более полной и адекватной парадигмы объяснения причинной зависимости. Она дает науке новый подход к изучению высшей природы и смысла существования и позволяет находить ответы на некоторые актуальные спорные вопросы.

Сегодня учеными признается прочная теоретическая база для когнитивных, гуманистических, терапевтически ориентированных направлений психологии, которые ранее были вытеснены бихевиористскими доктринами на второй план и считались ненаучными. Новая парадигма открывает возможности для применения и развития подходов, использующих самонаблюдение в процессе исследования личности, ценностей, мотивации.

Двусторонняя модель объяснения причинности нашла свое приложение не только в психологии, но и биологии, социальных науках, а также космологии, философии и даже теологии. В ее основе лежит идея необходимости изменения взгляда на сознание: опыт сознания, не принимавшийся в расчет при объяснении причинных связей в рамках старого научного мировоззрения, в новой парадигме играет совсем другую – каузально интерактивную роль (Sperry, 1995).

Таким образом, отход от сциентистских позиций позволил психологам направить свое внимание  на изучение вопросов, которые на протяжении почти столетия считались недостойными научного рассмотрения, выносились за рамки науки, трактовались как «лженаучные», метафизические, несообразные с научной картиной мира.

Итак, в поле зрения ученых попали такие проблемы, как измененные состояния сознания, духовное сознание, духовное Я субъекта, вершинные переживания личности, связанные с творческими взлетами и духовно-нравственными проявлениями (В.Ф.Петренко, В.В.Знаков, C.Gaylord, D.W.Orme-Johnson, F.Travis, M.Csikszentmihalyi, N.W.Hall, K.J.Edwards, R.Emmons, R.Frager, J.Fadiman, H.T.Hunt и др.).

Возросший интерес ученых к «запретным» темам привел к возникновению новой области исследований в США и Западной Европе науке о сознании (Science of Consciousness).

Современные отечественные философы и психологи выделяют духовный слой сознания, который может рассматриваться как высший мировоззренческий слой, представляющий собой духовную «сердцевину» человека (А.Спиркин), как выход человека за рамки индивидуальной жизни, его трансцендирование (Б.Братусь). В зарубежной и отечественной психологии проявления духовного сознания связываются в первую очередь с ценностно-смысловыми устремлениями личности, этическим базисом.

Человеческие ценности в недавнем прошлом рассматривались наукой только в параллельных плоскостях и в качестве эпифеноменов по отношению к функциям мозга. Сегодня субъективные ценности становятся каузально интерактивными и таким образом переходят в разряд легитимных каузальных конструктов, необходимых для научного объяснения. Так, провозглашается начало новой эры уважения к ценностям (Edel, 1980).

Д.Элкинс рассматривает духовность как «способ существования и опытного переживания того, что приходит посредством сознавания духовного измерения и характеризуется определенными и различными ценностями в отношении себя, других, природы, жизни и всего, что человек относит к высшей реальности» (Elkins, 1988, p.10). Духовность соотносится с глубоким проникновением в смысл существования, реализацией в повседневной жизни высших нравственных принципов, добродетельного поведения, основанного на любви к ближнему, благодарности, смирении, прощении, сострадании.

Другим важнейшим аспектом проявления духовного сознания является высший уровень развития человека.

Согласно взглядам К.Юнга, для того чтобы правильно определить духовность, следует говорить о более высоком уровне сознания, так как само слово «дух» несет с собой мысль о превосходстве духа над Я-сознанием. Дух наделяет смыслом человеческую жизнь и дает возможность величайшего расцвета личности.

Духовность рассматривается как реализация человеческого потенциала, как воплощенное совершенство, достигаемое осознанной целенаправленной активностью, связывается с психологической зрелостью, самоактуализацией, креативностью, самоосуществлением (А.Маслоу, К.Роджерс, Р.Ассаджиоли).

Таким образом, представляется интересным рассмотреть, как соотносятся духовное сознание и способности.

В зарубежной психологии наметилось направление, в рамках которого духовность рассматривается как набор взаимосвязанных способностей, например: способность осуществлять добродетельное поведение, способность испытывать возвышенные состояния, способность использовать духовные ресурсы для решения проблем, возникающих на жизненном пути (Pargament, 1997).

В российской науке также существует продуктивный подход изучения духовности в связи со способностями человека.

По мнению С.Б.Крымского, духовность – это способность переводить универсум  внешнего бытия во внутреннюю вселенную личности на этической основе (Крымский, 1992).

В.Д. Шадриков выделяет специальные духовные способности и рассматривает их в качестве способностей человека как субъекта деятельности и отношений в единстве с нравственными качествами человека как личности. Духовные способности соотносятся не столько с действием, сколько с поступком, нравственным, добродетельным поведением, выражающемся в желании и умении делать добро (Шадриков, 1998).

По мнению Шадрикова, «универсальность человека с духовными способностями обращает его внимание на такие стороны воспринимаемого мира, на которые обыкновенный человек никогда не обратит внимания, но именно необычный взгляд на действительность и раскрывает ее для духовного человека в новых ракурсах, проявляется в неожиданных выводах и творениях. Духовность проявляется в том, что действительность познается не только рационально, но и эмоционально, через переживания. Для духовно богатого человека все значимо, все находит чувственный отклик» (Шадриков, 1998, с.56).

Таким образом, духовные способности, связанные с ценностно-смысловой сферой субъекта, предполагают также такие свойства, как эмоциональность, вдохновенность, способность выхода в иную плоскость или пространство при восприятии проблемных ситуаций, открытость новому опыту, чувство новизны, яркое воображение, самобытность, что говорит о включении креативного аспекта личности, творческих способностей. Духовные способности позволяют подняться на высшую ступень творчества благодаря масштабности личности духовного субъекта, глубине восприятия им жизни, основанном на духовном опыте. То же самое относится и к понятию «интеллектуальные способности». Шадриков отмечает: «В духовных способностях индивид возвышается над обычными способностями. Духовные способности вырастают из общих способностей. Это высшая стадия развития способностей. Духовные способности – это способности духовного состояния, которое формируется на основе духовных ценностей личности» (Шадриков, 1998, с.28).

Очень важным для психологической науки, на наш взгляд, является вывод Шадрикова, касающийся влияния духовных состояний на саму организацию мыслительной деятельности, определяющей интеллектуальные способности. Он пишет: «Если сама способность мыслить есть свойство мозга, его особой организации, то мы можем сказать, что организация мозга во многом определяется состоянием (физиологическим и духовным), следовательно, в разных состояниях мозг может представлять разные сущности. И поэтому духовное состояние определяет и иную сущность мозга, другие его функциональные (интеллектуальные) возможности позволяют по-иному мыслить» (Шадриков, 1998, с.20).

Таким образом, с одной стороны, психологические исследования духовных способностей, на наш взгляд, значительно расширяют предметное поле современной науки, позволяют обогатить содержание традиционного психологического понятия «способности человека», а также открыть новые ракурсы изучения интеллектуальных и творческих способностей.

С другой стороны, разработка проблемы духовных способностей приводит нас к мысли о важности углубления содержания понятия «способности субъекта» и включения в исследовательское пространство высших способностей субъекта, к числу которых мы относим помимо духовных, творческие и рефлексивные.

О необходимости выделения высших способностей писал еще Л.Н.Толстой, критикуя современное ему школьное образование: «То странное психологическое состояние, которое я назову школьным состоянием души, которое мы все, к несчастью, так хорошо знаем, состоит в том, что все высшие способности – воображение, творчество, соображение – уступают место каким-то другим, полуживотным способностям –произносить звуки независимо от воображения, считать числа сряду: 1, 2, 3, 4, 5, воспринимать слова, не допуская воображению подставлять под них какие-нибудь образы; одним словом, способность подавлять в себе все высшие способности для развития только тех, которые совпадают со школьным состоянием, – страха, напряжения памяти и внимания. Всякий школьник до тех пор составляет диспарат в школе, пока он не попал в колею этого полуживотного состояния…» (Толстой, 1989, с.62).

Итак, Толстой, говорит о разных уровнях способностей: механическом запоминании и восприятии, с одной стороны и высших способностях – творческом воображении и способности к осознанной, наполненной смыслом умственной деятельности, в которой, по нашему мнению, большую роль может играть и собственно рефлексия, с другой.

Высшие жизненные способности личности выделяет К.А.Абульханова. Она относит к ним активность (соотношение инициативы и ответственности), сознание и организацию времени жизни.

Сознание определяется как жизненная способность и имеет ряд существенных для жизненного пути механизмов, в частности – рефлексию (С.Л.Рубинштейн, Е.Б.Старовойтенко и др.), мировоззренческие чувства (отношение к жизни, по С.Л.Рубинштейну), социальное мышление (С.Московичи, К.А.Абульханова и др.). Его жизненная функция заключается в сохранении, развитии идентичности личности во времени (измерениях) жизни и развитие ее индивидуальности (К.А.Абульханова-Славская, 1991).

Связывая высшие способности личности с ее вершинными достижениями в самопознании и самореализации, мы подчеркиваем особую роль рефлексивных способностей, которые так же, как и духовные и творческие, позволяют человеку выходить за собственные пределы. В самом устройстве психики предусмотрен и реализован высший из известных уровней – метасистемный. «Рефлексия же это и есть процессуальное средство реализации данного уровня. Результативным проявлением данного средства выступает вся феноменология сознания, сознание как таковое. И именно поэтому сознание в его собственно процессуальном аспекте соотносится  с высшим – метасистемным уровнем организации психических процессов» (Карпов, 2004, с.124).

Мы полагаем, что изучение высших способностей субъекта: духовных, творческих и рефлексивных позволит психологической науке значительно продвинуться в познании духовного слоя сознания.

 

Литература

Абульханова-Славская К.А. Стратегия жизни. - М.: Мысль, 1991.

Карпов А.В. Метасистемная организация уровневых структур психики. - М.: Издательство «Институт психологии РАН», 2004.

Крымский С.Б. Контуры духовности: новые контексты индивидуальности // Вопросы философии, 1992. № 12.

Толстой Л.Н. Педагогические сочинения. - М.: Педагогика, 1989.

Шадриков В.Д. Духовные способности. - М.: Магистр, 1998.

Edel A. (1980). Exploring fact and value (Vol. 2). New Brunswick, NJ: Transaction.

Elkins, D.N. (1988). Towards a humanistic-phenomenological spirituality: definition, description and measurement. Journal of Humanistic Psychology, 28, 5-8.

Pargament, K. (1997). The psychology of religion and coping: Theory, research, practice. New York: Guilford Press.

Sperry R.W. (1995). The Riddle of Consciousness and the Changing Scientific World View. Journal of Humanistic Psychology, 35(2), 7-33.

 

ПСИХОСЕМАНТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ КАРТИНЫ МИРА СУБЪЕКТА [1]

В.Ф.Петренко

Московский государственный университет им. М.В.Ломоносова

 

«Картина мира – интегральное понятие», и речь, конечно, идет о различных содержательных локусах восприятия мира. Человек строит модели различных аспектов действительности, начиная с образа самого себя, других людей, социальных систем, и кончая моделями Мира, включающими смысл его существования. «Карта не есть территория», и образ мира не есть слепок с физической действительности. В картину мира входят и научные знания, и житейский опыт субъекта, жизненные ценности культуры, к которой он принадлежит, и личностные смыслы самого субъекта, индивидуализирующие его мировосприятие.

Согласно принципу «единства сознания и деятельности» С.Л.Рубинштейна или «основному постулату» Дж.Келли, гласящему, что поведение субъекта канализируется по руслам тех конструктов, в рамках которых происходит антиципация событий, картина мира субъекта, определяет его поведение.

Так, для того, чтобы функционировали политические и экономические институты, необходимы определенные фигуры сознания людей, реализующих экономическое и политическое поведение. Например, для того, чтобы существовало феодальное общество, необходимы феодалы, имеющие свои представления об отношениях вассала и сюзерена, о долге и чести рыцаря; крестьяне, имеющие свое отношение к земле и труду, погруженные в мир представлений сельской общины и ее традиционный уклад; и, наконец, необходима некая религиозная идеология, синхронизирующая взаимодействие различных сословий.

Для того, чтобы существовало социалистическое общество советского типа (эпохи развитого социализма), необходима особая форма «двоемыслия» (Дж.Оруэлл) или «кентаврического сознания» (М.Мамардашвили), где нормы поведения граждан определяются не декларируемыми и конституционно закрепленными в конституции правами, а некими негласными правилами, нарушение или даже попытка обсуждения которых каралась «компетентными органами» - этой инквизицией двадцатого века.

Областью психологической науки, изучающей картину мира индивидуального или коллективного субъекта, является экспериментальная психосемантика.

Психосемантика исследует генезис, структуру и функционирование индивидуального или общественного сознания, и его ведущей образующей – значения. Формой фиксации значения как «единицы, связующей общение и обобщение» (Л.С.Выготский); «формы, в которой кристаллизован общественный опыт» (А.Н.Леонтьев), «системы дифференциальных признаков соотнесения с различными видами взаимоотношения слов в процессе реальной речевой деятельности» (А.А.Леонтьев); «идеальных конструкций, моделей, в которых представлены формы обобщений совокупного общественного опыта» (В.Ф.Петренко), могут выступать, в первую очередь, слова естественного языка, а также знаки, символы, изображения, выразительные движения, формы ритуального поведения и т.д. в их инвариантном для различных индивидов данной культуры социально-нормированном смысле.

Психосемантика, как и родственная ей психолингвистика, исследует формы существования значения в человеческом сознании, но если интерес психолингвистики сосредоточен в первую очередь на проблемах порождения речевого высказывания, то психосемантика рассматривает, главным образом, содержание сознания субъекта, его картину мира, включающую как осознаваемые, так и неосознаваемые пласты ментальности. Возникнув в середине семидесятых годов, отечественная психосемантика была в основном представлена работами психологов Московского Университета (В.Ф.Петренко 1983, 1988, 1997; А.Г.Шмелева 1983, 2002; Е.Ю. Артемьевой, 1999; В.И.Похилько, Е.О.Федорова, 1984) Экспериментальная парадигма психосемантики в основе своей заимствована из работ по построению семантических пространств Ч.Осгуда (так называемый метод семантического дифференциала) и теории личностных конструктов Дж.Келли (метод репертуарных решеток), и включает в себя использование аппарата многомерной статистики для выделения категориальных структур сознания субъекта. Как пишет хорошо известный в России американский психолог Майкл Коул в предисловии к моей статье «Значение как образующая сознания», опубликованной в журнале «Психология в России и Восточной Европе»: «Петренко заимствует американский технологический инструментарий для решения традиционных российских проблем психологии, идущих от Л.С.Выготского» (Cole,1993). Действительно, методология школы Выготского–Леонтьева–Лурии определяла теоретическое становление психосемантики.

Психосемантика, являясь областью психологии, имеет тем не менее ярко выраженный междисциплинарный аспект, перекликаясь с философией и культурологией (см. работы В.С.Степина о категориальной структуре сознания, А.Я.Гуревича о категориях средневековой культуры), языкознанием (модель Смысл-Текст И.А.Мельчука, лексическая семантика Ю.Д.Апресяна, представления Ю.Н.Караулова о «языковой личности», Ю.С.Степанова о «трехмерном пространстве языка»), социологией (работы С.Московичи о социальных представлениях, П.Бурдье о социальном пространстве), информатикой, (работы Д.А.Поспелова о формах репрезентации знаний).

В современной психологической науке общепринятым является положение об опосредованным и обобщенным характере восприятия и сознания (см. Л.С.Выготский, 1934; Дж. Брунер, 1977; А.Н.Леонтьев, 1977), так как, сталкиваясь с неким единичным объектом, событием или живым существом, субъект восприятия неизбежно категоризует его, т.е. соотносит его с неким обобщенным эталоном, стереотипом или «типажом» (т.е. разными формами значения), в которых фиксирован обобщенный и усвоенный субъектом общественный опыт взаимодействия с этим классом объектов. Таким образом, единичное воспринимается и оценивается через призму содержания некоего множества, в которое входит это единичное, и признаки, качества, характеристики которые приписываются, атрибутируются всему этому классу, переносятся и на восприятие единичного, с которым субъект мог и не иметь опыта взаимодействия. Например, возвращаясь поздно вечером домой и, увидев фигуру идущего навстречу незнакомца, человек может испытать совершенно разные переживания, хотя у него и не было опыта взаимодействия с этим человеком. В зависимости от внешнего вида, одежды, манеры держаться, и даже походки встречный человек может быть «категоризован», т.е. отнесен к тому или иному типажу (например, «усталому работяг», «пожилому пенсионеру» или «крутому «братку»), и исходя как из индивидуального опыта взаимодействия с данным типом людей, так и, возможно, из знаний, вычерпнутых из литературы или просмотра художественных фильмов или телепередач, человек строит стратегию своего мимолетного взаимодействия с этим прохожим, спокойно пройдя мимо одного, напряженно отодвинувшись от другого и, возможно, приветственно кивнув головой третьему или прикурив у него сигарету.

Т.е. на единичное проецируется типовые характеристики (в том числе и поведенческие) того класса объектов, к которому относится это единичное. Об апперцепции как о наложении следов памяти на актуально воспринимаемое писал еще В.Вундт.

Другой важной особенностью восприятия является имманентная (имплицитная) позиция наблюдателя, скрыто присутствующая в конструируемом образе. Еще Локк писал о первичных качествах (типа временной и пространственной протяженности) и вторичных качествах (типа громкости звука или ощущения вкуса), а епископ Беркли ставил проблему того, как можно бы было помыслить мир, если из него убрать наблюдателя (каков мир, когда мы спим?). Потрясенный перспективой мира без звука, света, запаха и пр., он постулировал необходимость бытия Бога как абсолютного наблюдателя, в чьем восприятии мир продолжает существовать в привычных формах и без присутствия человека.

В современной науке имплицитное присутствие позиции субъекта в восприятии и осознании мира разрабатывалось в операциональной теории интеллекта Жана Пиаже (1966) и последователями его школы. В лингвистке А.Вежбицкая (1983) показывает, что за внешней формой безличного предложения типа «Дождь идет» стоит свернутое описание восприятия некоего наблюдателя в неком конкретном месте и времени наблюдающего данный природный процесс и категоризующего его в этой лингвистической форме. Нет безличного (в нашем случае, скорее бессубъектного восприятия, знания или осознания). В описании окружающей физической и социальной действительности, событий собственной жизни и жизни других людей имплицитно присутствует позиция наблюдателя, можно даже подчеркнуть пристрастного наблюдателя, ценностные ориентации, системы мотивов и культурно-исторические формы категоризации которого обуславливают то содержание, которое он способен выделить из многообразия наблюдаемого мира. Современный конструктивизм трактует образ мира человека (в отличии от теории отражения) как некую построенную субъектом (на основе усвоения культуры и с помощью других людей) плюралистическую модель, характеризующуюся не степенью истинности (ибо неясно, что является носителем последней), а мерой адекватности бытию и собственным целям, рядоположную моделям мира других людей, доступную трансформации, целенаправленной коррекции и развитию.

Человеческое поведение при этом рассматривается не как реакция на предметную или социальную ситуацию, а скорее, как вопрос, который субъект задает миру в целях понять мир и себя, и соответственно построить адекватный образ Мира.

Образ мира включает в себя систему ценностей субъекта (например, «быть богатым и здоровым, лучше чем бедным и больным», «счастье в борьбе», «жизнь прекрасна»- здесь возможна высокая вариативность в зависимости от культуры и религии, к которым принадлежит субъект); знание неких глобальных принципов (например, вещи не появляются из ничего, и не исчезают бесследно, событие имеет некую причину, предметы падают вниз, а не вверх, прошлое невозможно вернуть и время течет в одну сторону). Эти принципы, как правило, плохо рефлексируются субъектом и присутствуют в картине мира как нечто «само собой разумеющееся», задавая концептуальную рамку восприятия. Подчас необходимо «яблоко» Ньютона или «эврика» Архимеда для осознания этих принципов и экспликация их в культуре в форме «законов природы или общества». Наиболее общие принципы оперируют наиболее общими значениями (или «категориями»), которые, имплицитно присутствуют в более частных (например, категория времени присутствует в качестве архисемы в понятиях «вчера», «сегодня», «утро», «полдень», «год», «столетие», в глаголах «расти», «развиваться», «умирать», «уснуть» или «проснуться», в наречиях «быстро», «медленно» и т.д., т.е. везде, где присутствует действие или изменение состояния).

Категории сознания задают «концептуальную рамку» восприятия Мира, в контексте которой строятся более частные, так называемые «имплицитные теории» или «имплицитные модели» (см. Bruner, Tagiuri, 1954), т.е. слабо упорядоченные и плохо рефлексируемые формы организации знаний субъекта в различных содержательных областях, его обыденного сознания и житейского опыта.

Проблема образа, картины мира восходит к Эммануилу Канту и выступает как проблема категорий сознания, в которых структурируется, упорядочивается опыт субъекта познания. Культурно-исторический аспект этой проблемы, трактуемый как обусловленность содержания категорий сознания контекстом эпохи, в которую погружен субъект, развивался В.Гумбольдтом, К.Марксом, О.Шпенглером. В отечественной философии, психологии, культурологии, исследование категориальной структуры сознания представлено в первую очередь работами Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, А.Я.Гуревича, Ю.М.Лотмана, М.К.Мамардашвили, В.С.Степина. «Преобразование объектов в человеческой деятельности является главным определением самого человека, выражением его сущности и основанием человеческого мира. Поэтому категории, которые фиксируют наиболее общие, атрибутивные характеристики объектов, включаемых в человеческую деятельность, выступают в качестве базисных структур человеческого сознания. Они универсальны, поскольку любые объекты могут стать предметами деятельности и в любых объектах обнаруживаются атрибутивные характеристики, которые развивающаяся практика и познание выявляют в предметном мире и фиксируют в форме категорий» (Степин, 1986, с.43). К наиболее общим, базисным категориям относятся категории материи, пространства, движения, вещи, свойства, количества, качества, меры, формы, содержания, причинности, случайности, возможности, необходимости и др. Категории как наиболее общие формы значений (понятий), выступающие родовыми терминами, метаязыком по отношению к более частным значениям, являются понятийным аппаратом самой философии, создающим возможность рефлексии и описания ее содержания.

Являясь понятиями метауровня, категории образуют систему связей и отношений с другими категориями этого уровня и конкретизируют свое содержание в рамках этой целостной системы. В то же время категории имеют собственную сложную семантическую организацию и в отношениях с другими категориями выступают как «текст в тексте». Семантически категория представляет собой свернутую в одно понятие целостную систему представлений, знаний, выработанных человечеством, о некоторой содержательной области. Например, категория времени вбирает в себя представления теории относительности о взаимоотношениях пространства и времени, космологические представления об эволюции материи, биологические сведения о времени жизни организма, представления о психологическом времени личности, об историческом времени и т.п.

Наличие системных связей категорий высшего уровня, образующих категориальную матрицу, ее проработанность и рефлексия выступают организующим фактором для установления отношений и взаимосвязей содержательных пластов каждой конкретной категории, позволяя реализовать принцип методологического управления в организации каждой конкретной науки. Если философская категория может представлять собой понятийное образование, разворачивающееся в достаточно стройную систему взаимосвязанных суждений и представлений по поводу той или иной атрибутивной характеристики бытия, то категории обыденного, житейского сознания представляют собой синкретические, расплывчатые обобщения, а в качестве их носителя могут выступать образы, символы, поэтические метафоры.

Даже в относительно развитых философских системах античности, пишет В.С.Степин, многие фундаментальные категории несут на себе печать символического и метафорического отражения мира («огнелогос» Гераклита, «Нус» Анаксагора) (Степин, 1986., с.50). Еще более расплывчаты и метафоричны категории древнеиндийской и древнекитайской философии. «Никто не может дать определение дхармы. Ее переводят и как «закон» и как «элемент бытия». У каждого существа своя дхарма - всеобщая и единичная (сущность неотделима от явлений). Вы не найдете двух одинаковых определений дао у Лао-цзы, двух одинаковых толкований жень или ли у Конфуция - он определял ли в зависимости от того, кто из учеников обращался к нему с вопросом» (Григорьева, 1979, с.75).

Категории, как и человеческое сознание в целом, находятся в постоянном развитии. К.Маркс писал: «...даже самые абстрактные категории, несмотря на то, что они - именно благодаря своей абстрактности - имеют силу для всех эпох, в самой определенности этой абстракции представляют собой в такой же мере и продукт исторических условий и обладают полной значимостью только для этих условий и в их пределах» (Маркс, Энгельс. Т.46. 4.1. с.42). В работе А.Я.Гуревича (1972) приводится множество ярких примеров различий в представлениях человека средневековой Европы и современного человека индустриального общества. «Мы имеем в виду, - пишет А.Я.Гуревич, - такие понятия и формы восприятия действительности, как время, пространство, изменение, причина, судьба, число, отношение чувственного к сверхчувственному, отношение частей к целому... Эти универсальные понятия в каждой культуре связаны между собой, образуя своего рода «модель мира» - ту «сетку координат», при посредстве которых люди воспринимают действительность и строят образ мира, существующий в их сознании (Гуревич, 1972, С.15).

Наряду с объектными, базисными категориями, рефлексирующее сознание выделяет категории, отражающие субъект-субъектные отношения, атрибутивные характеристики социального бытия человека.

В философии экзистенциализма до уровня мировоззренческих философских категорий поднимаются такие эмоции и психологические состояния, как чувства вины, сопричастности, страх, одиночество и др.

Грань между категориями-понятиями философского, научного сознания и категориями-значениями обыденного, житейского сознания достаточно условна. Последние, развиваясь и обрастая системными связями и отношениями, могут подниматься до уровня понятийных форм. Спецификация категорий как наиболее общих и емких значений заключается в системной организации их содержания, а не в формах их репрезентации (образной или знаковой). Поэтому в психологии используют термин «категориальные структуры» применительно и к сфере восприятия, и к области понятийного, вербального мышления. Так, Дж.Брунер (1977) называет перцептивными категориями целостные перцептивные гипотезы, свернутые до некоего единичного перцептивного эталона, определяющего построение и распознавание образа.

В лингвистике описание содержания вербального сознания выступает как проблема построения словаря базисных смыслов (Ю.Д.Апресян, 1995; И.А.Мельчук, 1974), структура которых в виде семантических графов позволяет отобразить его содержание или как проблема построения пространства языкового сознания личности (Ю.Н.Караулов, Ю.С.Степанов). В психологической науке наиболее разработанной формой репрезентации содержания индивидуального и общественного сознания выступают так называемые семантические пространства, техника построения которых восходит к методу Семантического Дифференциала Ч.Осгуда (Semantic Differential) и репертуарным решеткам Дж.Келли (repertory grid technique).



[1] Исследования проводятся при финансовой поддержке РГНФ, грант № 03-06-00290

Статья напечатана. Психология. Журнал Высшей школы экономики, том 2, №2, 2005. – С.3-23.

 

Остановимся на этом подробнее, рассмотрев для начала понятие семантического поля. Понятие семантического поля ввели еще неогумбольдтианцы - лингвисты: Й.Трир, В.Порциг, Л.Вайсгейбер (см.: Щур Г.С., 1974), где под семантическими полями понимали ассоциативно связанные значения. Согласно Вильгельму Гумбольдту, через анализ этих полей, через «внутреннюю форму слова» можно описать, реконструировать дух народа. Т.е. с одной стороны это был лингвистический подход, с другой - культурологический, заключающийся в движении к менталитету нации через «внутреннюю форму слова», через семантические поля и т.д.

Для иллюстрации понятия «семантического поля» (однако не на лингвистическом, а на психологическом материале, и на примере более современного исследования) можно привести эксперименты А.Р.Лурии, О.С.Виноградовой (1971), посвященные реконструкции этих полей «объективным» методами, основанными на генерализации условного оборонительного или ориентировочного рефлекса. В чем суть этого метода? Испытуемым предъявляются различные слова, и некоторые из них подкрепляются ударом электротока. Например, предъявление слова «скрипка» сопровождается ударом электротока. С помощью ряда приемов можно зафиксировать возникающие ориентировочные и оборонительные реакции человека. Один из способов - так называемая плетизмограмма: одевается колпачок на палец испытуемого и, поскольку в ситуации любого эмоционального напряжения или ориентировочной реакции происходит сжатие капилляров периферии, то можно зафиксировать изменение давления внутри этого колпачка. Визуально палец у нас не уменьшается, тем не менее манометр фиксирует изменение давления внутри колбочки и можно построить кривые плетизмограммы, описывающие динамику эмоциональных реакции субъекта. Или другой способ - методика Форе: накладываются на ладонь испытуемому пара электродов, между которыми пропускают слабый (порядка 1-2 вольта) ток и фиксируется так называемая кожно-гальваническая реакция, заключающаяся в том, что при любом эмоциональном напряжении меняется сопротивление кожи и таким образом можно зафиксировать ориентировочную реакцию. Лурия использовал плетизмографический способ фиксации ориентировочной и оборонительной реакции. Он их различал тем, что при ориентировочной реакции сужаются сосуды периферии и расширяются сосуды мозга, а при оборонительной - происходит сужение и тех и других.

Можно использовать самый простой способ записи, фиксируя только оборонительные реакции как показатель эмоционального напряжения. Так, например, если подкреплять током слово «скрипка» или «виолончель», то человек будет давать оборонительную реакцию и на слова «музыка», «концерт», «звук» - т.е. на то, что производят эти музыкальные инструменты; и на слова «консерватория», «филармония», т.е. на то - где эта музыка производится, и на «маэстро», «скрипач» - кто музыку производит; и на слова «струны», «смычек», «дека» - части этого музыкального инструмента и т.д. Понятно, что в этом семантическом поле оказываются слова ассоциативно связанные с ключевым (подкрепляемым током) по разным основаниям. Существует принцип «ассоциативной связности» Хольта, согласно которому, слова ассоциации связаны со словом стимулом по одному или нескольким семантическим признакам. В методике «семантического радикала» Лурии, Виноградовой в семантическое поле попадают слова как бы «в навал», взятые из разных содержательных классов и связанных по какому-то признаку с ключевым словом.

С появлением факторного анализа (а затем и современной компьютерной техники) стало возможным «расслоить» семантическое поле по «чистым линиям»: это лексика про музыку; это про то, где она исполняется; это про тех, кто ее исполняет; эти слова описывают части-элементы музыкального инструмента и т.п. За каждым фактором стоит какой-то конкретный семантический признак - основание категоризации. Множество оснований категоризации используемых испытуемым - респондентом образует категориальную структуру его сознания той или иной содержательной области. При геометрическом представлении семантического пространства эти категории-факторы задают координатные оси некоего многомерного семантического пространства, где анализируемые значения описываются через их координаты в этом пространстве, а срезы семантического пространства представляют собой содержательно однородные семантические поля.

Лурия назвал свой метод построения семантического поля методом «семантического радикала» и использовал его для исследования динамики актуализации знаний и анализа процессов мышления. Достоинством этой методики является то, что испытуемый, как правило, не осознает принцип, по которому осуществляется подкрепление током некоей содержательной области, но на неосознаваемом уровне актуализирует ассоциативно связанные с ней значения.

Мышление, по мнению Лурии, на девять десятых протекает на неосознаваемом уровне психического. Я в своих работах также использовал этот метод для исследования динамики формирования «искусственного понятия» (Петренко, 1975), где, применяя технику семантических срезов с помощью семантического дифференциала Ч.Осгуда и семантического радикала А.Лурии, описал возникающие рассогласования в процессе мышления на сознательном и на бессознательном уровнях, и показал возможность построения адекватной классификационной структуры (решения познавательной задачи) на неосознаваемом уровне.

Близкие по феноменологии данные мы получили в совместном с В.В.Кучеренко исследовании, посвященном влиянию постгипнотической инструкции на процессы категоризации. Если ввести испытуемого в глубокий гипноз и дать команду выполнить какое-нибудь действие, то испытуемый, выйдя из состояния транса, как правило, не помнит того, что с ним было в гипнозе, но, тем не менее, выполняет инструкцию-приказ экспериментатора. Например, в знаменитых фрейдовских экспериментах испытуемым внушалась необходимость совершить некие бессмысленные действия, например, открыть зонтик и пройтись с ним по комнате. Испытуемый совершал требуемое, но на вопрос: «а зачем Вы это сделали?» - искренне полагал, что по собственной инициативе решил проверить исправность зонта на случай дождя. Этот феномен домысливания рациональных мотивов собственных действий, истинная причина которых внушена испытуемому и не осознается им, был назван Фрейдом «феноменом рационализации».

Мы с В.В.Кучеренко в своих исследованиях также работали с постгипнотическим внушением, исследуя его влияние на функционирование сознания испытуемого. Так, если дать в гипнозе запрещение видеть какой-то объект, то человек, выйдя из гипноза, действительно не будет его видеть. Однако он не увидит не только «запрещенный объект», но и другие, семантически связанные с ним объекты. Если запретить видеть сигареты, то человек может не видеть пепельницы, полной окурков, спичек, зажигалки или, относительно последней, забывать ее предназначение (ее предметную функцию). Зажигалку человек вертит, крутит, ...что за странный «цилиндрик», непонятно, для чего? Возникает своеобразный разрыв между номинализацией (вербальным ярлыком) и образом. Например, испытуемому предлагается представить «табачный киоск». Он, сам курящий, не в состоянии представить табачный ларек. Может визуализировать овощной ларек, киоск «Союзпечать», но не как не может представить «табачный». Говоришь: «Ты можешь представить киоск»! Испытуемый с большим трудом что-то представляет. Спрашиваешь: «Что там продается?», он отвечает: «Брелки для ключей, талончики на бензин» и т.д., т.е. всякий сопутствующий хлам. Сигареты же он визуализировать не может.

Этот эксперимент может быть интересной иллюстрацией того, что существует как бы два пласта «отражения»: видение и осознание.

В одном из экспериментов мы, в рамках постгипнотической инструкции, запретили испытуемому видеть конкретного человека. Этот человек находился в комнате, где поводился эксперимент, но испытуемый вел себя так, как будто этого человека в помещении нет. Через некоторое время последнему надоело «быть невидимым», он взял электробритву и стал бриться. Испытуемый буквально измучился, пытаясь понять, откуда идет непонятный звук, так как он не видел человека, держащего бритву, а шум слышал. Его ужасно мучила непонятность происхождения источника звука, который, как вещь «невидимого» человека, был ему также невидим. Но если этот «невидимый» человек становится на пути идущего по комнате испытуемого, то последний (напомним, уже вышедший из гипнотического транса, но еще находящийся под влиянием постгипнотической инструкции), останавливался, лицо его, вначале изумленное, начинало приобретать характерное выражение сомнамбулы и он впадал в глубокий транс. Таким образом, по-видимому, он все же видел другого человека, ведь он не пытается пройти сквозь него, не «протыкает» его. Он видит его... но не осознает.

Если запрещенный объект возникает как преграда, то появляется противоречие между невозможностью его осознания и необходимостью реакции на него как на физический объект. Нерешаемость проблемы ведет к тому, что испытуемый как бы «отключается», он входит в глубокий транс (возможно, тем самым, снимая это противоречие). Неразрешимое противоречие - возможная причина погружения в транс, вспомним технику коанов в дзен-буддизме как средство выбить ученика из привычных форм категоризации мира и ввести в измененное состояние сознания.

Исследуя сознание человека с постгипнотической инструкцией, мы проводили ассоциативные эксперименты - оказалось, что в ассоциативном эксперименте человек не воспроизводит некоторые слова. У него как бы вырезаются из памяти слова, целые пласты лексики, связанные с объектами, видение которых запрещено. Т.е. осознание связано с тем, что есть некоторые знаковые формы, несущие значения, посредством которых мир репрезентирован субъекту. Блокируя их, мы блокируем и осознание. Идеи И.П.Павлова о первой и второй сигнальной системе находят здесь свое косвенное подтверждение.

Эту трактовку сознания как своеобразного перекодирования воспринятого и пережитого в знаковые формы мы находим еще у Гегеля. В ощущениях, эмоциях, по мнению Гегеля, нет противопоставления субъекта и объекта, мир задан, растворен в переживании. Выразив эти переживания в знаковой форме, мы отчуждаем воспринятое от субъекта и противопоставляем ему. В этой отчужденной от чувственности субъекта форме содержание может быть вторично воспринято - осознанно. Этот вольный пересказ Гегеля подводит нас к семиотической трактовке сознания, пониманию сознания как своеобразной формы «знакового восприятия».

Осознанно, по мнению М.М.Бахтина (1979), может быть то, что может быть передано, сообщено другому в плане внешней коммуникации или в акте автокоммуникации - т.е. самому себе.

Осознание – это своего рода восприятие в знаковой форме. Когда мы даем запрещение на восприятие какого-то объекта, то фактически с помощью постгипнотической инструкции вырезаем какие-то языковые значения, посредством которых осуществляется осознание. Человек продолжает видеть вещь, но не осознает ее. Своеобразный такой феномен - видение без осознания.

Это иллюстрация представления о том, что сознание реализуется как некоторая семиотическая система вторичного отображения. Динамику мыслительного процесса А.Р.Лурия представлял как сложную систему взаимодействия семантических полей, семантических пространств, развертывающуюся в основном на неосознанном уровне.

Но кто является субъектом этого процесса мышления? И есть ли он - субъект? Или же следует говорить, согласно Джеймсу, о мышлении процессуально: «не «я» мыслю», а «мыслится», «воспринимается», реализуется некий процесс, исследуя который, мы будем описывать законы этого процесса, а не «мифического» субъекта.

И здесь мне бы хотелось подчеркнуть одну мысль, полемизируя с определенными представлениями, согласно которым человеческий мозг или сам человек рассматриваются скорее не субъектом мыслительной деятельности, конструирующим модели мира, а неким индуктором, принимающим какие-то уже готовые идеи. Об этом подробно писал Н.Н.Налимов (1989) в рамках представлений о семантической вселенной и т.п. На наш взгляд, это некий вариант неоплатонизма, где субъект не открывает, не конструирует новые идеи, а, подобно преемнику, способен в той или иной мере настроиться «на волну» и узнать что-то неизменное, вечное уже существующее в мире.

Здесь я бы хотел заострить один аспект, на мой взгляд, весьма важный, который, собственно, очень сильно отдаляет модели искусственного интеллекта и ту систему знаний, которой обладает человек-субъект. Все эти семантические пространства, тезаурусы, семантические сети и фреймы – есть лишь статичные формы репрезентации знаний. Субъект же не извлекает знания из неких статичных хранилищ, где они складированы в неизменном виде. Опыт, прошлое знание существуют в контексте настоящего, мотивов, целей, задач стоящих перед субъектом. Как полагал еще Плотин, прошлое и будущее существуют для субъекта только в контексте настоящего.

В зависимости от эмоциональных состояний субъекта, его мотивов, личностных установок и т.д. совсем по-разному актуализируется система ассоциативных связей между отдельными значениями, которые организуют индивидуальный тезаурус. Наши исследования (Петренко, 1983) о влиянии аффекта на размерность семантических пространств позволяют понять эмоции как своеобразные операторы процесса категоризации, меняющие «кривизну» семантического пространства и уровень категоризации. Так, при сильной эмоции, аффекте уменьшается размерность семантического пространства и субъект как бы переходит на более глубинные уровни категоризации, переходя от опоры на денотативные признаки к более коннотативным. В пространствах меньшей размерности легче устанавливать связи между объектами, какими-то реалиями, которые на поверхностном уровне принадлежат к совсем различным семантическим понятийным классам, а на глубинном уровне они имеют сходную коннотацию и фактически выступают как коннотативные синонимы или антонимы. Мир становится менее дифференцированным, но зато более компактным – все со всем взаимосвязано.

В основе метафоры лежит соответствие между объектами на глубинном (коннотативном) уровне категоризации. Если я называю девушку – «березкой», то не подразумеваю, что она деревянная, а устанавливаю соответствие на основе сходства, коннотативного кода: стройная, нежная, чистая, весенняя и т.д. Перевод процесса категоризации на более глубинный коннотативный уровень делает индивидуальный тезаурус знаний менее конкретным, но более всеохватывающим, емким. Проведем следующую аналогию. В книге В.А.Московича «Информационные языки» (1971) анализировалась взаимосвязь степени формализованности искусственного языка (однозначности соответствия плана выражения и плана содержания) и точности поиска запроса некоего содержания в большом информационном массиве (например, в библиотечном деле). Так вот, при большей формализованности искусственного языка, достигаемого, в первую очередь, за счет формализации отношений между понятиями (т.е. синтаксиса), достигается большая адресность поиска - находится узкий круг литературы, прямо связанной с содержанием запроса. При менее формализованных искусственных языках находится больший объем литературы, включающий как материал ассоциативно связанный с содержанием запроса, так и не относящийся к делу «мусор».

Можно провести аналогию с естественными языками. В китайском языке, менее формализованном, за счет его иероглифичности, в сравнении, например, с немецким, существует меньшее количество служебных элементов (суффиксов, префиксов, падежных форм), задающих отношения между понятиями. Например, речевая конструкция «покупаемая в магазине книга» будет выглядеть как сочетание иероглифов: «книга», «магазин», глагол «покупать», а отношения между этими понятиями будут «домысливаться» на основе их содержания, т.е. реконструироваться семантически.

Конечно, различие между китайским и, например, немецким по степени формализованности несопоставимо меньшее, чем между коннотативным (глубинным) и денотативным (понятийным или поверхностным) уровнями категоризации, но, тем не менее, можно провести некую аналогию и вспомнить чеканную точность языка классической немецкой философии или однозначность языка эмпирической английской философии и поэтическую дымку, недосказанность, рождающую множественность интерпретаций китайской, японской, корейской танки, хайку; масляную живопись классического западного искусства и тонкую расплывчатость акварели Востока. Четкость и однозначность в оппозиции множественности и ассоциативности.

Продолжая рассуждения на эту тему, идеи Фрейда о вытеснении аффективно окрашенного содержания в бессознательное, можно переформулировать как перевод некоего эмоционально-насыщенного, а, значит, жизненно важного содержания, на более глубинный уровень категоризации. Этот глубинный уровень позволяет устанавливать более широкий спектр семантических (ассоциативных связей) для «бессознательного осознания» (в психологии нет нужного термина для обозначения процесса структурирования некоего системно-целого, не репрезентированного непосредственно сознанию субъекта, но представленного в форме символов), или скажем так: для «работы переживания» (если говорить в терминах Ф.Е.Василюка, 1995) в целях включить эту аффективную информацию в более широкий жизненный контекст и переработать ее. Это «осознание» коннотативного уровня и отображается затем на поверхностном в форме поэтической метафоры, символики сновидения, в гротесках живописи.

Помимо, так сказать, вертикального движения по уровням категоризации, эмоции влияют и на саму семантическую организацию знания, на его содержание. Эмоциональное состояние самого субъекта или наличие эмоциональной окраски какого-то элемента семантического поля ведет к тому, что система ассоциативных связей перестраивается. Семантические пространства не являются, грубо говоря, железобетонными хранилищами знаний, из которого они извлекаются, но сами эти пространства производны от того содержания, которое актуализируется в контексте стоящей перед субъектом задачи, от его мотивов и эмоциональных состояний.

Так, в гипнозе мы давали различные эмоциональные состояния человеку, и при последующем шкалировании им понятий возникали различные семантические структуры. Даешь чувство вины – одни семантические гештальты образуются, даешь эйфорию – другие, и т.д. Т.е. эта база знаний оказывается гораздо богаче базы данных за счет того, что эмоциональное состояние, в котором находится субъект, как бы увеличивая значимость тех или иных семантических компонентов, которые релевантны, резонансы в данный момент этому состоянию, порождают совсем иные гештальты и узоры когнитивных структур, делая исходную базу знаний человека на порядок богаче.

Таким образом, эмоции позволяют на разном уровне группировать материал, и классификация на поэтическом уровне совсем иная, чем на понятийном. Т.е. процесс мышления может осуществляться на разных уровнях категоризации, от глубинных, эмоционально-образных обобщений, языком которых говорит бессознательное, сновидения, до понятийных, концептуальных форм знания. На глубинном уровне мы можем устанавливать какие-то поэтические аналогии и обеспечивать очень дальние ассоциативные связи, на понятийном мы работаем как бы скальпелем, но с более узким обзором. С другой стороны, не только уровни категоризации определяют когнитивное структурирование, но те или иные эмоции выступают своего рода операторами классификаций. Можно сопоставить их с кривыми зеркалами, где в зависимости от эмоционального состояния, в котором мы находимся, они меняют кривизну семантического пространства, и тем самым устанавливают иные ассоциативные связи. Мир влюбленного человека, мир пьяного человека, мир человека в отчаянии - разные миры. И разные системы ассоциативных связей актуализируются, по-разному мы структурируем информацию, разные индивидуальные тезаурусы возникают.

И в этом плане подчеркнем, что никакая база данных в «искусственном интеллекте» не несет в себе эмоциональную окраску. Она неизменна и тасуется как колода карт.

Никакая искусственная техническая система не в состоянии смоделировать простейшую форму эмоционального – боль. Не в плане имитации болевой реакции, а в плане феноменальном - переживании чувства боли. Искусственный интеллект как техническая система, моделирующая человеческое сознание, на наш взгляд, не реализуема из-за невозможности создания «искусственных эмоций» и «искусственных ощущений». Экспертные системы, создаваемые в рамках «искусственного интеллекта» как некоей научной области, уже имплицитно несут эмоции и человеческую «пристрастность», контрабандно внесенную суждениями экспертов – специалистов в той предметной области, которую эта система обслуживает.

Проблема личностного знания, преодоления «безличностной» эпистемологии» ставится представителями постпозитивисткого направления философии (Т.Кун, М.Полани, С.Тулмин), неклассической философии (В.Степин, Герасименко, А.Назаретян). На языке психосемантики эти идеи находят свое операциональное выражение в феномене подвижности семантических пространств, в их производности от задач, стоящих перед субъектом, от его мотивов, эмоций, в широком смысле – от его личности.

Но, если мы говорим, что семантические связи семантических пространств, тезаурусов, производны от наших эмоциональных состояний, то фактически мы утверждаем, что в процессе мышления оказывается задействована вся эмоционально – потребностная сфера субъекта и самая личность человека как ее стержень. И в этом смысле любое творческое решение в науке, искусстве, жизни связано со страданием в широком смысле этого слова, т.е. какие-либо идеи надо выстрадать. Идеи окрашены волевыми эмоциями, они нанизаны на стержень личности. К каким-то безумным идеям человек приходит в результате, грубо говоря, безумных страданий, залезая в те сферы  эмоционального, где эти знания действительно становятся выстраданными.

В этом плане позволю себе следующую ассоциацию. Мне показалось весьма интересным, как один священник выступал со своеобразной трактовкой первородного греха. Он говорил о том, что первородный грех не в том, что когда-то нагрешили наши предки, а в том, что, сорвав яблоко с дерева знаний и вкусив его, люди получили знания вне труда, вне страданий. Вот, собственно, в чем грех. Любое знание является выстраданным, и в порождении этого знания были завязаны очень сильные эмоциональные движения и т.д. И вне работы эмоций что-либо говорить о картине мира достаточно бесполезно, т.е. это не база данных или, по крайней мере, такая база, которая вся пронизана человеческими смыслами.

Еще одна проблема, которую бы я хотел обсудить. Вы знаете, что метод семантического дифференциала – как одна из наиболее ранних и простых техник построения семантических пространств - появился на свет как побочный продукт исследований Чарльзом Осгудом феномена синестезии.

Феномен синестезии проявляется, в частности, в описании переживаний одной модальности на языке другой модальности. Мы говорим «бархатный голос», «кислая физиономия», «низкий звук» или «скука зеленая», описывая ощущения в терминах восприятия иной сенсорной данности. Механизм этих кроссмодальных связей обусловлен тем, что стимуляция поступает не только в свои проективные зоны мозга, но и по коллатералям аксонов стимулирует зоны иных модальностей. Мозг как бы стремится на основе восприятия одного качества, например зрительного, реконструировать целостный интермодальный мир. Так, имеются соответствия между определенными формами и определенными звуками или цветами. На этом построена цветомузыка (вспомним творчество Скрябина или Чюрлениса); на этом построен феномен звукового символизма, фоносемантика (вспомним поэтические опыты Хлебникова); цветовая семантика, (вспомним тест Люшера) и цветовые ауры, по которым экстрасенс определяет духовное состояние человека; графический символизм. Последний менее исследован, но, тем не менее, учитывается при построении разного рода визуальных символов, товарных знаков и т.д.

По мнению американского психолога Лоуренса Маркса (Marks, 1975) синестезия является доязыковой формой категоризации, осуществляемой, так сказать, «на уровне организма» и присущей всему человечеству. Свет красных фонарей - универсальная приманка для возбужденной человеческой особи, вне зависимости от ее национальной культуры, и даже для птиц, как показывают физиологические исследования, подсветка красным цветом помещения, где они находятся, активирует работу семенников.

В этом плане классические исследования Ч.Осгуда, показавшие универсальность категориальной структуры семантического пространства (его известные факторы «Оценка», «Активность», «Сила») для представителей различных языковых культур, людей разного возраста и уровня образования, относятся к этому глубинному и, очевидно, генетически первичному уровню категоризации (см. Osgood, Suci, Tannenbaum, 1957). Действительно, если простейшее существо сталкивается с неким объектом, то самые простейшие ощущения - они же эмоции, ориентирующие его в мире - заключаются в том, вызывает ли этот объект боль или удовольствие (фактор «Оценки»), насколько сильно это ощущение, связанное с воздействием объекта (фактор «Сила»), и как быстро изменяется это воздействие (фактор «Активность»). Интересно отметить, что содержание этих трех базисных факторов описания совпадают с теорией эмоций (чувств) Вильгельма Вундта, построенной с основой на метод интроспекции.

Последующие исследования Ч.Осгуда (Osgood, 1964) показали, что семантические пространства, построенные для конкретных понятийных классов, оказываются производными от знаний субъектом данной содержательной области. Субъект может иметь высокую когнитивную сложность (число независимых факторов категоризации) в одной содержательной области и низкую в другой. Чарльз Осгуд в основном работал с групповыми матрицами данных и был ориентирован на поиск общепсихологических инвариантов, универсалий. В отличие от него, другой выдающийся американский психолог Джордж Келли (Kelly, 1955, 2000), ориентировал свои исследования на отдельного субъекта, на реконструкцию индивидуальных познавательных структур, названных им личностными конструктами. Кстати, разработанный им способ построения семантических пространств, известный как метод «репертуарных решеток», успешно применяется в области инженерии знаний, для экспликаций знаний человека-эксперта.

Наибольшее же распространение теория личностных конструктов Келли получила в психотерапии для описания изменения картины мира субъекта. Но как неповторим и уникален каждый человек, так и неповторима и уникальна его система конструктов, опосредствующая восприятие и осознания мира и себя.

Строя семантические пространства, выступающие операциональным аналогом категориальной структуры человека, мы сталкиваемся с проблемой интерпретации факторов, кластеров, иных форм репрезентации его когнитивных структур, образующих несущие конструкции картины мира.

И проблема понимания личности другого, проникновение в его мир смыслов встает перед исследователем так же, как и в любом другом психологическом исследовании, будь то клиническая беседа или проективные тесты.

Сам Осгуд называл свой метод построения семантического пространства – «семантический дифференциал» – методом поддержанной интроспекции.

В контексте проблемы интерпретации психосемантический подход сталкивается с двумя формами недопонимания его сути. Первый исходит от некоторых психологов, недолюбливающих формализацию и математику. «Все эти методы многомерной статистики, применяемые к обработке суждений испытуемого, использование компьютеров отдаляет исследование от собственно человека. Где же здесь психология?» – полагают они. К счастью, сама практика, богатство экспериментальных результатов, широта применимости методов психосемантики вербует ее новых сторонников и апологетов.

Психосемантические методы реконструируют имплицитные картины, модели мира, присущие субъекту, которые он может сам и не осознавать, но которые актуализируются в «режиме употребления». В лингвистике есть понятия «lenguage competence» и «lenguage perfomance» - «знание языка» и «владение языком». Маленький ребенок может прекрасно говорить на родном языке, не осознавая его структуры (грамматики, синтаксиса). Но ведь если он порождает правильные грамматические конструкции – значит, он владеет некими правилами порождения - но они не осознаются. Аналогично, взрослый человек, покупая (или не покупая) товары, голосуя за того или иного кандидата, оценивая свои и чужие поступки, выступает стихийным житейским «экономистом», «политологом», «этиком». Его имплицитные модели этих содержательных областей опосредствуют вынесение частных суждений. Организуя последние в матрицы данных и подвергая статистическим процедурам, исследователь «вытаскивает на свет» их имплицитную структуру. Отдельные параметры семантического пространства: его мерность, мощность выделяемых факторов, их интеркорреляции, координаты анализируемых объектов в семантическом пространстве и т.д. – выступают операциональными аналогами когнитивных структур субъекта-испытуемого. Семантические пространства являются мощным многомерным инструментом анализа картины мира человека.

И здесь важно подчеркнуть, что вся эта достаточно громоздкая технология не настолько громоздка, когда вы можете работать с персональным компьютером и достаточно быстро строить семантические пространства. Эти пространства выступают не чем иным как своего рода ориентировочной основой для эмпатии, встраивания в психику и сознание другого человека или в самосознание, если вы с помощью этих семантических пространств начинаете анализировать собственное сознание.

Важно подчеркнуть, что если классическая психометрика, с которой в основном все сталкиваются (методика MMPI, Кеттела, Айзенка и т.д.), рассматривают человека как точку в пространстве диагностических показателей, то в экспериментальной психосемантике сам субъект выступает носителем смыслового, семантического пространства. В психосемантике человеку ставится в соответствие пространство смыслов, некий микрокосм, образованный облаком их позиций, и, прочитывая эту «нотную» запись личностных смыслов другого человека, исследователь дешифрует, реконструирует сознание респондента.

В классической психометрике субъект отвечает на множество вопросов, которые уже сгруппированы в некие категории на основе шкалирования большой выборки других людей. Его данные как бы засовывают в «прокрустово ложе» общегрупповых структур, получая его профиль личности, гистограмму - что математически аналогично фиксации точки в многомерном пространстве диагностических показателей - на основе группировки пунктов опросника по статистическим корреляциям полученным на всей выборке. Но система конструктов, опосредствующих мировосприятие у данного человека, может разительно отличаться от неких общегрупповых норм, и, объединяя ответы испытуемого в структуры, выделенные на основе общегрупповой матрицы данных, мы совершаем насилие.

При этом процедура насилия осуществляется дважды. Что можно сказать о человеке на основе сырых балов по тесту? Восемь балов по шизотимии. Что это, много или мало? И человека опять сопоставляют со всей группой, всей выборкой, переводя сырые баллы в так называемые стены – (от английского «standart ten» - стандартная десятка») и тем самым, находя его место среди других испытуемых в нормальном гауссовском распределении испытуемых по некоему качеству.

Процедура «втискивания» индивидуальных данных в некие статистические нормы, таким образом, задействована дважды: структурно и количественно.

В отличие от классической психометрики, исследования в экспериментальной психосемантике, являются более трудоемкими, но каждый субъект выступает носителем некоего уникального семантического пространства, в котором присутствуют и формальные параметры, облегчающие интерпретацию: мерность пространства или число независимых факторов, отражающих его когнитивную сложность в данной содержательной области; мощность выделяемых факторов, отражающих субъективную значимость данных оснований категоризации при восприятии какой-то содержательной области; интеркорреляции факторов и т.д. Наконец, множество этих объектов в семантическом пространстве – некоторое звездное небо, где каждая координатная точка отражает мое отношение к какому-то единичному объекту, мои личностные смыслы. И все это звездное небо выступает средством эмпатии сознанию другого человека. Вся эта картинка есть ни что иное, как система ориентиров, реперных точек для встраивания в сознание другого человека. Я могу понять другого настолько, насколько в себе самом смогу смоделировать его систему конструктов, реализовать это средствами своей психики. Кто-то из литературоведов писал применительно к «Братьям Карамазовым» Достоевского, что все его персонажи – это разные ипостаси личности самого Достоевского. Мы можем описать только то, что в состоянии сами пережить и прочувствовать.

В этом плане опишем иной аспект недопонимания психосемантики, присущий уже представителям точных наук – это представление о том, что познание в гуманитарных науках может быть отчуждено от познающего субъекта (в нашем случае исследователя – наблюдателя) и смоделировано техническими средствами.

В противовес этому в герменевтике подчеркивается, что если естественные науки – науки о познании, то гуманитарные – о понимании.

В познании объект самотождественен, он не имеет внутреннего, качественного развития, и его преобразования подчиняются жестким законам. Вернее, время изменения самих этих законов столь велико, что можно пренебречь их эволюцией. Законы Ома или Бойля – Мариотта относительно времени эволюции вселенной неизменны. Возможная же эволюция микромира (в ходе его наблюдения) порождает рассуждения о «понимающей физике» (см. Назаретян, 1994).

В психологической же науке практически нет законов. Правда, описаны законы типа Вебера-Фехнера, Стивенса в психофизике, но это разговор о другом. Психофизика объектна по своей сути и изучает реагирование организма на физический раздражитель, так что, скорее это епархия биологии. Там же, где подключается сознание или его измененные формы, эти «законы» могут и не работать. Например, вызванный с помощью слова гипнотический транс может сделать нечувствительным человека к боли, «сняв» психофизический закон. В других же областях психологической науки практически невозможно найти формулировки законов. Феномены есть. Некие закономерности присутствуют. Но законов не найдете. И я думаю, дело тут не в малом развитии самой психологической науки, а в специфике ее области исследования, где эта область – человеческая самость, другой человек, или социальная, этническая общность непрерывно трансформируется, эволюционирует, изменяя свои «законы».

В психологии личности рассуждать о постоянном, самотождественном объекте познания – заведомо не корректно. Человек обладает такими загадочными особенностями как «воля», «свобода выбора», «возможность духовного развития» и «творчества», сводящими на нет лапласовский детерминизм.

В рамках новой методологии синер

Графическое выражение системы значений в ПСИХОСЕМАНТИКЕ И когнитивной психологии сознания

н.м.порфирьева

Российский государственный педагогический им. А.И.Герцена

 

В настоящее время на пересечении когнитивной психологии, психолингвистики и психологии личности получило развитие новое направление - психосемантика. Психосемантика - область психологии, изучающая генезис, строение и функционирование индивидуальной системы значений, опосредствующей процессы восприятия, мышления, памяти, принятия решений и т.д. (Словарь практического психолога, с.540). Психосемантика исследует различные формы существования значений в индивидуальном сознании: образы, символы, символические действия, а также знаковые, вербальные формы. Предметом экспериментальной психосемантики являются субъективные системы значений. Но наряду с вербальным выражением системы значений существенное место в исследовательском поле семиотики занимают графические знаковые системы. Одной из задач психосемантики является реконструкция системы представлений индивида о мире путем реконструкции системы его индивидуальных значений и личностных смыслов (Словарь…). Изобразительная деятельность, как особый механизм, регулирующий не только поведение человека, но и развивающий способность к связной речи, графической деятельности, как раз способствует обобщению и образно-символическому отражению мира. Благодаря этому человек осознает свою сопричастность окружающему миру и находит свое место в нем. Изобразительная деятельность представляла собой весьма сложную и глубоко специфическую форму «удвоения» мира в условиях древнекаменного века, когда окружающая среда постигалась при помощи символического использования объема, линии и цвета. Подобное «удвоение» мира А.Р.Лурия связывает и с возникновением языка. «Огромный выигрыш человека обладающего развитым языком заключается в том, что мир удваивается. С помощью языка, который обозначает предметы, он может иметь дело с предметами, которые непосредственно не воспринимаются и которые не входят в состав его собственного опыта... Человек имеет двойной мир, в который входит и мир непосредственно отражаемых предметов, и мир образов, объектов, отношений и качеств, которые обозначаются словами» (Лурия, 1979, с.37).

Но графический способ отражения действительности связывает с более ранними формами развития когнитивных процессов. Еще со времени Аристотеля проводилась четкая граница между чувственным и логическим познанием, между образом и словом. Согласно теории Л.Леви-Брюля, первобытное человеческое мышление в филогенезе носит характер мифологического (дологического), и лишь впоследствии приобретает черты рационально-логического мышления. Л.М.Веккер (Веккер, 1998) отмечает, что «рубеж», разделяющий образ и мысль, всегда оценивался в истории науки как одна из «мировых загадок» и «границ естествознания». Cогласно Веккеру, структуру образов, т.е. ощущений, восприятий, представлений, не следует считать вторичными, производными по отношению к социокультурной детерминации мыслительных процессов (Веккер, 1998, с.172), т.к. уже в структуре простейшего психического акта имеет место воспроизведение связей и отношений предметов и явлений действительности. Веккер считает, что в связи с этим встает вопрос о переходных формах, занимающих промежуточное положение между перцептивными и собственно мыслительными процессами и реализующих в ходе развития скачок через границу «образ-мысль» (Веккер, 1998, с.177). К аналогичным выводам пришел А.Д.Столяр (Столяр, 1985) в результате анализа древнейшей изобразительной деятельности. Согласно Столяру, истоки изобразительного творчества выводятся не из какого-то первичного изобразительного акта, а из явлений совершенно иного логического ряда, из идеи изображения смысла, стремления выстраивать иерархию значимого и классифицировать смыслы. Именно это дает основание Р.Арнхейму говорить о «визуальных понятиях» (Арнхейм, 1974), а Р.Грегори - о «разумности глаза» (Глаз и мозг…). Из вышеуказанного существенно подчеркнуть, что именно изобразительная деятельность рассматривается как фактор, давший возможность совершить переход от наглядно-образного к абстрактному типу мышления через стремление к отображению в рисунке конкретных явлений, сочетающееся с одновременным стремлением к символизации.

Если рассматривать аспект когнитивной психологии как области научного знания о способах получения, переработки и хранения информации (Р.Шепард), мы снова наталкиваемся на идею о существовании неких форм репрезентации этих способов не только в научных описаниях, но и в виде определенных структур сознания (Лурия, 1979). Когнитивная наука занимается решением проблем, связанных с формированием и функционированием этих структур. Наиболее простой путь доступа к структурам сознания лежит через язык. Но, опять же, при таком ракурсе незаслуженно «обделяется вниманием» графическая деятельность человека. Хотя еще К.Юнг утверждал, что изобразительная деятельность - это внутренняя потребность человека, своего рода инстинкт. Он считал, что символический язык изобразительного искусства более точный и емкий, чем слова, а, по мнению Л.С.Выготского, детский рисунок является своеобразным аналогом речи (Выготский, 1982, с.29).

Таким образом, в нашем исследовании ставится проблема выявления роли и места изобразительной деятельности в системе когнитивных процессов и развитии самосознания человека. Гипотезой исследования является предположение о том, что изобразительная деятельность является необходимым этапом развития когнитивных психических образований, переходным мостом к мышлению как способности оперировать абстрактными понятиями.

Основным методом экспериментальной психосемантики является метод реконструкции субъективных семантических пространств. Процедура построения семантического пространства включает реализацию трех последовательных этапов: выделение семантических связей анализируемых объектов (понятий, символов, изображений и т. д.); математическую обработку исходной матрицы сходства с целью выделения тех универсумов, которые лежат в ее основе; интерпретация выделенных структур на основе поиска смысловых инвариантов, объединяющих шкалы, объекты, сгруппированные в данный фактор. В нашем исследовании мы попытались соответствовать вышеуказанным этапам психосемантического исследования, разрабатывая авторскую модель эмпирического исследования, основывающуюся на закономерностях применения и анализа классической методики «Пиктограммы». Последняя была предложена А.Р.Лурией (1962) для изучения опосредованного запоминания, но завоевала широкое признание как ценный диагностический инструмент для исследования мышления (С.Я.Рубинштейн, 1970; С.В.Лонгинова, 1972). Само построение «пиктограммы» стоит близко к операции определения понятия, раскрытия его смысла. Раскрывая смысл понятия пиктографически, испытуемый обращается к языку образов и не связан законами логических действий. Работая со зрительными образами, в частности с помощью изображения, испытуемый хотя бы кратко должен остановиться на соотношении словесного и образного компонента в понятийном мышлении.

Группу испытуемых представляли студенты высших учебных заведений г. Чебоксары Чувашской республики в возрасте от 18 до 24 лет (всего 30 чел.). Эксперимент проводился с двумя группами испытуемых по 15 человек в каждой.

Первой группе испытуемых предлагались стимульные слова, объединенные в шесть групп разной степени обобщенностию Эксперимент сопровождался беседой с каждым испытуемым касательно аргументации и комментариев к отображаемым понятиям.

Второй группе испытуемых предлагались стимульные слова, объединённые в две группы с общим свойством – все они отражали понятия, не имеющие под собой наглядно-образный коррелят с аналогичной  для предыдущей группы испытуемых инструкцией.

Задачами исследования являлось:

- проследить каким графическим решениям будут отдавать предпочтение испытуемые  при решении поставленной задачи (согласно классификации знаков по Ч.Пирсу);

- сопоставить этапы развития графических образов от конкретных к абстрактным в ноогенезе первобытного мышления и в условиях современного мышления;

Результаты и их обсуждение. Всего в нашем исследовании было проанализировано 583 графических образа испытуемых – 422 рисунка для первой группы испытуемых, и 161 рисунок для второй группы.

1. Все разнообразие мыслимых отношений в графических образах испытуемых подверглось разделению на «знаки-иконы», «знаки-индексы», «знаки-символы», согласно классификации Ч.Пирса (1867). Эту классификацию Ч.Пирс ввел исходя из трактовки отношений между знаками и замещающими ими объектами.

В первой группе испытуемых, которые оперировали понятиями разной степени обобщенности, выявлено следующее соотношение между знаками относительно общего количества графических образов (422 рисунка):

«знаки-иконы»      -  33%     «знаки-индексы»  -  52%    «знаки–символы» -  15%.

Во второй группе испытуемых, оперировавших понятиями, не имеющими под собой наглядно-образный коррелят, выявлено следующее соотношение относительно общего количества графических образов (161 рисунок):

«знаки-иконы»      -   6%      «знаки-индексы»  -  54%    «знаки–символы» -  40%.

Как видно, в обеих группах испытуемых в более чем в половине случаев предпочтение отдавалось «знакам-индексам» (примерно в равных долях в обеих экспериментальных группах). Но во второй группе испытуемых явно видно смещение соотношения между «знаками-иконами» и «знаками-символами» в сторону последних. Что и можно было ожидать, т.к. стимульными словами в этом случае являлись понятия, не имеющие готового наглядного образа.

2. Обычно рассматриваются три главных типа письма, исторически сменявших друг друга, (имеются в виду не отдельные конкретные письменности, а весь процесс развития письменности в целом): пиктографию; идеографию и фонографию. Пиктография, рисуночное письмо, отображение содержания сообщения в виде рисунка или последовательности рисунков. Пиктографическое письмо - не письмо в собственном смысле, так как не фиксирует саму речь, а отражает её содержание. С развитием понятий и абстрактного мышления возникают такие потребности письма, которые пиктография уже не может выполнить, и тогда возникает идеография, то есть, «письмо понятиями», когда обозначаемым является не сам жизненный факт в его непосредственной данности, а те понятия, которые возникают в сознании человека и требуют своего выражения на письме. Вместе со своим прямым значением (что изображено) рисунок выступает и в переносном, условном значении. Идеография – такое письмо, в котором графические знаки передают не слова в их грамматическом и фонетическом оформлении, а значения слов. Переход от пиктографии к идеографии связан с потребностью графической передачи того, что не обладает наглядностью. В фонографической системе письма знаки (фонограммы) обозначают звуковые элементы слова, т.е. слоги (силлабическое письмо) или звуки (фонетическое письмо).

В нашем исследовании в графических решениях испытуемых были найдены элементы всех трёх форм письма, причём, графическое решение усложнялось от пиктографического к идеографическому соответственно повышению уровня обобщённости и абстрактности стимульных слов.

Таким образом, в результате проведённого экспериментального исследования получило подтверждение предположение, что изобразительная деятельность занимает значительное место в системе когнитивных процессов. Попытки зафиксировать информацию в рисунке ведут к ее более глубокому осмыслению и обобщению. В ноогенезе человеческого развития графическая фиксация информации способствовала появлению сигнификативной функции, как речи, так и мышления, а в конечном итоге привела к усилению категоризации мышления. Между наглядно-образным и абстрактным типами мышления стали возникать первые контуры образно-абстрактного типа мышления, выраженного репрезентативными представлениями, переходного по своему характеру, оправданного логикой его развития. А изобразительная деятельность дала возможность совершить такой переход, что в культурно-историческом плане способствовало эволюции сознания человека как высшей форме психического отражения действительности.

 

Литература

Арнхейм Р. Искусство и визуальное восприятие. - М.: Прогресс, 1974.

Веккер Л.М. Психика и реальность: единая теория психических процессов. М.: Смысл, 1998.

Выготский Л.С. Мышление и речь. Воображение и развитие в детском возрасте // Собрание сочинений. М.: Прсвещение, 1982. Т.2.

Глаз и мозг: психология зрительного восприятия / Р.Л. Грегори [и др.]; предисл. и общ. ред. П.Р.Лурия, В.П.Зинченко; [пер. с англ. Е.Д. Хомской]. – М.: Прогресс, 1970.

Лурия А.Р. Язык и сознание. - М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979.

Павлова М. Метафоры и когнитивные науки // НЛП. Вестник современной практической психологии, 1998. № 3.

Словарь практического психолога / Сост. С. Ю. Головин. – Минск: Харвест, 1998.

Столяр А.Д. Происхождение изобразительного искусства. - М.: Искусство, 1985.