Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Посещения и просмотры:

Яндекс.Метрика

Всего просмотров:

2987

(с 01.04.17 по 28.11.17)

За последнюю неделю: 114

теоретико-методологические проблемы

сознания

в современной науке

 

 

Сознание как центр временной детерминации личности на пути становления подлинной жизни

К.Ф.Абдрахманова

Омский государственный педагогический университет

 

Современные масштабы перемен в мире влекут за собой социальные потрясения. Мы живем в захватывающий воображение период человеческой истории, когда невозможно проигнорировать проблему страха стремительно надвигающегося и непредсказуемого будущего, которая становится все актуальнее в мире, когда глобальные задачи в условиях стремительного потока преобразований все еще решаются методами силового давления.В ситуации всеобщей материальной и интеллектуальной капитализации вопросы духовного измерения человеческого бытия в пространстве психологической науки трансформируются в проблему осознания переживания времени субъектом жизнедеятельности, рассмотрения различных форм, уровней деятельности сознания под углом зрения временных структур личности.

Сознание человека может рассматриваться как пульсирующий пространственно-временной хронотоп субъекта жизнедеятельности. В сознании не только отражается время личности (прошлое, настоящее и будущее), но оно регулирует субъективное время через рефлексивные механизмы, становясь центром временной детерминации человека. С помощью рефлексии человек выстраивает смысложизненные ориентиры, выверяет свою линию жизни, расширяет горизонты жизненной трансспективы, которое интегрирует прошлое, настоящее и будущее человека (Кьеркегор) Трансспектива – это концепции времени жизни человека, которая направляет поступки от событий прошлого к мечтам и целям будущего через понимание, оценку и переживание настоящего. Однако, возможен взгляд на настоящее, которое всегда наделяется смыслом, из ценностного будущего. Таким образом, жизненная трансспектива человека - это выражение свойства сознания к организации времени, показатель уровня развития человека (Абульханова, Березина, 2001; Ковалев, 1995).

Можно выделить три уровня развития человека в контексте переживания субъективного времени, в соответствии с экзистенциальной моделью С.Кьеркегора, который описал три этапа на пути к овладению «становящейся вечностью», характеризующие градации в осознании Я через рефлексию «…отчаяния во временном или же во временных вещах» (Кьеркегор, с.284). «Отчаиваться во временном или во временных вещах, так или иначе в основе своей приводит к отчаянию относительно вечного и в самом себе – формуле всякого отчаяния …», - писал С.Кьеркегор в своей работе «Болезнь к смерти», и далее он пишет о том, что «… и это последнее отчаяние уже есть существенное продвижение» к своему Я (Кьеркегор, с.293). Если вначале человек имеет дело с «отчаянием- слабостью», затем «с отчаянием в своей слабости», и все более осознавая свое отчаяние, человек отчаивается относительно вечного, отчаивается в себе самом, и здесь он осознает свое вечное Я, принимая «отчаяние-вызов» (Ковалев, с.293-294). Проходя через отчаяние, которое «…может приобретать три образа Я: отчаявшийся, не сознающий своего Я, отчаявшийся, не желающий быть собою, и отчаявшийся, который желает быть таковым», человек создает себя, выбирая то или иное, потому что он обладает свободой выбора (Кьеркегор, с.255).

Время в данной модели рассматривается как форма индивидуального бытия, конституирующая мир личности человека. Человека, по С.Кьеркегору, можно определить как «синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости» (Кьеркегор, с.255). По С.Кьеркегору, человек – это не готовое бытие, человек становится тем, кого он из себя делает, не более того. На наш взгляд, эти формы бытия соответствуют в первом приближении уровням развития сознания (бессознательное, сознание, самосознание). Человек обретает и познает «конечное и бесконечное» на трех экзистенциальных уровнях через призму времени жизни - через осознание своего Я.

На первой наивной стадии жизнь «непосредственного» человека задается извне, поведение определяется наличной ситуацией, в которой он руководствуется ситуативными мотивами, а отношение человека с окружающей средой носит характер мотивационного отношения, которое детерминировано первичными потребностями. Время для «наивного человека» дискретно, состоящее из отдельных, несвязанных моментов, различных по своей значимости. Содержание пережитого сохраняется в той форме, которая единственно доступна для «наивного человека», в форме воспоминаний, смысл которых нельзя изменить. «Непосредственный человек» живет в текущем времени внешней жизни, подчиняясь укладу, распорядку, обычаям, ритуалам, традициям. Жизнь детерминирована прошлым, и придает смысл настоящему. «Наивный человек» руководствуется принципом «здесь и сейчас». И тогда мы наталкиваемся на парадокс времени, который лежит за гранью смысловых структур, за пределами доступных значений, присущий мифическому сознанию, который достраивает систему архетипических ориентиров сознания до целостного состояния, и человек оказывается на грани временного и может выйти за пределы вневременного. Человек находится внутри времени, оно может быть точечным или цикличным, это чувственно-наглядное, конкретно-образное время, а не логико-понятийное, не концептуальное построение. Это процессуальное время, познаваемое с помощью образного мышления, которое всегда было свойственно системе восприятия и познания сущности мира на Востоке. Это осознание времени можно было бы назвать восточным, образным, процессуальным, мифологическим. Сознание человека в данном случае погружено бессознательное, а время - в ресурсное прошлое в связи с актуальным настоящим индивида и сконцентрировано в переживаемом моменте витальной сферы жизни.

На второй стадии проявляется «рефлексивный человек», он включен в текущее время и при этом направлен в будущее. Но это еще не победа человека над временем, будущее только угадывается из настоящего, прошлое часто отвергается и игнорируется. Это осознание времени - рациональное, логическое, которое культивируется в мировосприятии западной цивилизации. Человек на этом этапе развития, моделируя будущее, осуществляет выбор целей, обретает смысложизненные ориентации. Выходя на более высокий уровень развития осознавания внешней действительности, расширяя границы сознания, «рефлексивный человек» оформляет внутренний мир переживаний, чувств и мыслей, что позволяет структурировать время и упорядочивать деятельность. Человек движется сквозь время, время становится структурным, линейным, протяженным, сквозным, необратимым, конечным, поэтому ценным. Человек торопиться жить, все успеть, стремиться к цели, к результату, успеху, к получению удовольствия, пытается подчинить время, но оно от него убегает, что может привести к сложным внутренним конфликтам, к личностному кризису, к эффекту футурошока. Рефлексирующее сознание человека в этом случае направлено в ресурсное будущее в связи с актуальным социальным настоящим личности, которое переживается как ускользающее.

На третьей стадии, разрешая экзистенциальный кризис, человек приближается к вечности, целостно связывая три модуса времени, прикасаясь к бесконечности через обретение истинных общечеловеческих ценностей: доверия, творчества, созидания, развития. Ценностное отношение к жизни увеличивает трансспективу, непрерывность, и время становится обратимым для человека, когда он расширяет временные границы своего существования в своих деяниях. Человек побеждает временность, он мысленно выходит за пределы жизни только личной или социальной, постигая культурный и духовный уровень жизнедеятельности, который включает в себя предыдущие. Самосознание человека в этом случае через рефлексивные механизмы целостно синхронизирует прошлое, настоящее и будущее, и время переживается как ценностное и вечное. Ценности в большей степени, чем мотивы и смыслы, задают общую временную архитектонику внешней и внутренней жизни человека. Мотивы и смыслы наполняют её временным содержанием, которое может вступать в противоречие с главным временем жизни (ценностями). Тогда неизбежны временные конфликты, которые являются важнейшей стороной ценностно-смысловых конфликтов, суть которых в потере или отклонении от главной временной линии жизни (Шаров, 2005).

Анализ свойства сознания к организации времени жизни обнаруживает, что диалектика жизненного движения человека заключается в решении глобального противоречия между жесткой объективной детерминированностью жизни во времени и одновременно возможностью совершать усилие во времени, лавировать в лабиринте социального времени и наращивать свои личностные временные ресурсы. Это противоречие может быть снято с помощью рефлексивных механизмов ценностно-смысловых образований и активности в процессе выбора между внешнезаданными социальными ориентирами и собственными внутренними и внешними ресурсами на основе самоопределения во времени жизни. Следует отметить, что рефлексивная функция сознания связана с образованием и снятием внутренних границ психологического времени личности как способа разрешения противоречий между уровнями психики человека, которая подробно рассматривается в рамках регулятивного подхода А.С.Шарова (Шаров, 2000).

Выше рассмотренные уровни развития сознания отражают ресурсное время личности (время осознанного прошлого и предполагаемого желательного будущего). Рефлексивные механизмы активности и ценностно-смысловых образований личности превращают потенциальное время прошлого и будущего в реальное активное время (актуальное настоящее время, которое уже сегодня делает будущее, а также складывается из конструктивно трансформированного прошлого), увеличивая временные возможности человека. Рефлексия, ценностные структуры и активность личности интенсифицируют жизненные процессы, способствуют более полному самовыражению и тем самым увеличивают насыщенность реального времени жизни.

Управление временем со стороны ценностно-смысловой сферы обеспечивает определенную преемственность между прошлым, настоящим и будущим; смысловую связь между мотивами поведения, смыслами деятельности и ценностями жизнедеятельности в целом. Иногда для личности удержание этой линии представляет труднейшую жизненную проблему. Архиважное значение имеет культивирование рефлексии прошлого, настоящего и будущего, метарефлексии с позиции «становящейся вечности», как системообразующей компоненты сознания. Рефлексивная регуляция сознания как основной и базовый механизм внешней и внутренней активности (когнитивной, аффективной и конативной) проявляется в реализации сфер жизни (витальной, социальной, культурной) человека и тесно связана с компонентами ценностно-смысловой сферы личности (мотивы, смыслы, ценности) (Шаров, 2000, 2005). Так мотивы, регулируя внешнюю активность, наиболее ярко проявляют себя в витальной сфере жизни, актуализируются в конкретной ситуации, и отражаются в поступках индивида, который ориентируется на прошлый опыт. Смыслы системно рефлексируются личностью, проявляются в социально заданной деятельности, отражают направленность к будущему. Ценности оформляются с помощью метарефлексивного уровня сознания в проект жизни человека, который отражает духовные ориентиры в масштабе культуры. В активности происходит развертывание ценностей: в когнитивном аспекте (мысли) – проект жизни человека, максимально развернутый или свернутый, когда лишь обозначены важные вехи и события в прошлом, настоящем и будущем. В аффективном аспекте активности (переживания) происходит поиск смысла жизни, осознание будущего собственной жизни и других людей. В конативном аспекте (действия) на уровне предметной рефлексии происходит осмысление того, что дано непосредственно – настоящего, и переосмысление прошлого опыта.

Таким образом, способность личности к организации времени жизни есть свойство сознания с помощью рефлексивных механизмов целостно связывать психическую активность человека, начиная от её бессознательных уровней до уровня самосознания.

Эта онтологическая способность сознания – выходить за пределы настоящего момента, видеть свои переживания в далеком прошлом и будущем, действовать в этих измерениях, учиться у прошлого и формировать желаемое будущее – является уникальной характеристикой человеческого существования, дарит надежду в одухотворение бытия на кризисном рубеже тысячелетий. Знаменитая формула веры, многократно повторяемая С.Кьеркегором, не только дает возможность понять, что «страх – это возможность свободы…, поскольку он пожирает все конечное и обнаруживает всю его обманчивость», дарит веру в человека, но и предлагает способ подлинной реализации личности во времени (Кьеркегор, 1995). Представляется очевидным, что не только личность, погруженная в текущие дела и заботы житейской необходимости, но личность, обладающая рефлексией, не всегда достигает целостности жизни. Жизнь становится и переживается личностью как подлинная, когда она реализуется в соответствии с духовными принципами, общечеловеческими ценностями. Масштаб деяний человека может быть не велик, пусть он проживет лишь свою собственную жизнь согласно принципам человечности - это бесконечно трудно и безгранично много. И чем меньше будет дистанция, разрыв между благими намерениями, идеями, идеалом и реальным их осуществлением, тем более цельной и сильной духовно будет ощущать себя личность и более подлинной будет ей представляться ее жизнь.

 

Литература

Абульханова К.А., Березина Т.Н. Время личности и время жизни / К.А.Абульханова, Т.Н.Березина - СПб.: Алетейя, 2001.

Ковалев В.И. Особенности личностной организации времени жизни / В.И.Ковалев. // Гуманистические проблемы психологической теории. - М., 1995. С.179-185.

Кьеркегор С. Страх и трепет / Отв. ред. С.А.Исаев. – М.: Республика, 1993.

Шаров А.С. Жизненные кризисы в развитии личности: Учебное пособие для студентов, аспирантов и практических работников в области психологии / А.С.Шаров. – Омск: Издательство ОмГТУ, 2005.

Шаров А.С. Ограниченный человек: значимость, активность, рефлексия: Монография / А.С.Шаров - Омск: Изд-во ОмГПУ, 2000.

 

Факторы контакта и свободы в объяснении явлений сознания[1]

Г.В.Акопов

Самарский государственный педагогический университет

 

Особый статус темы сознания в современной психологии обусловлен целым рядом определенных обстоятельств. К первому из них можно отнести весьма значительный рост количества научных публикаций, включая монографические исследования, в последней четверти XX – начале XXI вв. (Акопов, 2004; 2006); возникли тематически новые периодические издания как печатного, так и электронного характера по проблеме сознания (TheJournalofConsciousnessStudies; ConsciousnessandCognition и др.).

С 90-х гг. действует центр изучения сознания (Centerforconsciousnessstudies. Tucson, Arizona) и Ассоциация (AssociationfortheScientificStudiesofconsciousness); проведено множество масштабных конференций по сознанию (Акопов, 2006).

Новый всплеск интереса ученых к проблеме сознания, значительно превосходящий все предыдущие, во много объясняется переходом современного общества от фазы постиндустриального к информационному, а также новейшей философией, новой научной идеологией, идеями постмодернизма и др.; возникли такие новые интегрированные области знаний, как нейронаука, когнитивная наука, наука сознания.

Другой характерной особенностью проблемы сознания является невозможность отнесения этой темы к какой-то одной области науки или к какому-то одному психологическому направлению, т.к. включая в себя человеческое мышление, сознание включено в любую сферу активности и деятельности человека и так или иначе представлено во всех психологических платформах и направлениях – от бихевиоризма до гуманистической психологии.

Зарубежные исследования по проблеме сознания можно рассматривать в континууме от нейронаучных подходов изучения механизмов и коррелятов сознания до когнитивных подходов в описании функционирования сознания. К границам континуума примыкают попытки исследования сознания с использованием физических переменных (квантовые, волновые, молекулярные механизмы) и компьютерных программ по искусственному интеллекту. В объяснительных схемах зарубежных авторов встречаем как проявления крайнего биологизма (Searle), так и системного субстанционализма (Chalmers).

В систематическом оформлении проблемы сознания можно выделить разные планы.

В философско-психологическом плане главная сложность состоит в определении сущностной характеристики сознания, т.к. оно традиционно состоит в бинарной оппозиции с материей и прямо или косвенно участвует в различных производных этой оппозиции: психическое – телесное, субъективное – объективное, индивидуальное – социальное, внутреннее – внешнее, закономерное – спонтанное, зависимое – автономное, необходимое – свободное и т.д. и т.п. В классическом варианте можно говорить: а) о логической противоречивости так или иначе определяемого сознания (Аллахвердов, 2000) в силу его невыводимости из материи; б) о гноссологической незавершаемости, т.к. в силу рефлексивности, оно не может быть наделено качеством полноты (включая геделевский вариант); в) об онтологической универсальности, т.к. сознание может оформлять любые проявления человеческой жизни (бытия) (Знаков, 2005). Неклассический и постнеклассический дискурсы существенно расширили горизонт и вместе с ним спектр проблем, не определив, при этом, принципиальных решений с новых точек зрения. В то же время нарративный подход и социальный конструкционизм придали сознанию новое ценностное измерение.

В общепсихологическом плане сознание наделено предельной широтой – все психические процессы, состояния и свойства, с одной стороны, и полной неконкретностью проявлений – с другой (достаточно заглянуть в учебную литературу по психологии – как в отечественных, так и в зарубежных источниках сознание представлено несколькими предложениями).

Не менее удручающая картина в психолого-прикладном плане – сознанию нет места во всевозможных отраслях психологии, за исключением психотерапии и, отчасти, патопсихологии. Вместе с тем, весьма распространены словосочетания: экономическое сознание, политическое сознание, электоральное сознание, правовое сознание, нравственное сознание, профессиональное сознание, потребительское сознание и др.

Сложившееся положение высокой ангажированности и незначительной востребованности сознания в теоретических и прикладных работах нельзя признать случайным для существующей системы психологических знаний и практики. Тем более что в целом ряде новых направлений отечественной психологии сознание «работает» не только как базовая категория, но и отчетливо операционализируемое понятие. Это, в частности: психосемантическая концепция сознания, развиваемая В.Ф.Петренко как в теоретическом, так и в богатых приложениями аспектах; психологика сознания как новый общепсихологический базис психологии, разрабатываемый научным коллективом под руководством В.М.Аллахвердова; масштабный цикл исследований В.В.Знакова по психологии понимания и самопонимания как важнейших проявлений сознания и бытия человека; новые исследования В.А.Лабунской по осознаваемым и неосознаваемым компонентам невербального выражения личности; уникальные исследования А.О.Прохорова по проблеме смысловой детерминации психических состояний; историко-психологический и наррадигмальный подходы В.А.Шкуратова, в частности, к проблеме связи диссоциации личности и генезиса сознания; когнитивная платформа Е.А.Сергиенко в исследованиях сознания в раннем онтогенезе человека; оригинальная концепция В.Е.Семенова о полиментальных типах сознания в современном обществе и др. Из приведенного перечня, ясно, что в большинстве случаев теоретико-прикладные исследования успешно развиваются, если затрагивается не весь категориальный объем сознания, а лишь определенная плоскость, ракурс – психосемантический, герменевтический, когнитивный и т.д. Более универсальные теоретические конструкции сознания (структурные подходы А.Н.Леонтьева, В.П.Зинченко, Ф.Е.Василюка) пока приносят меньше выходов в практику, в отличие от категориально «уплощенных» вариантов (психосемантика сознания, психологика сознания, полиментальность сознания и т.д.). Универсальные структуры – бытийный и рефлексивный слои сознания, биодинамическая и чувственная ткань, значение и смысл, в большей степени «обслуживают» сам конструкт сознания, нежели его выходы в практику. Да и в самом сознании доступным осознанию покоя является то, на что направлено сознание, но не сам механизм осознания.

Возможны ли иные концептуальные описания (универсальные структуры), которые были бы достаточно «прозрачны» как с точки зрения объектов, так и с точки зрения механизмов осознания?

Ввиду обсуждавшейся выше максимальной общности категории сознания, предельно широкую форму выделения (различения) реальности (будь то действительность или виртуальность) представляет дихотомия: объединение – разъединение. Мы предпочли более широкий вариант первого обозначения в этой паре – «контакт», допускающий также стадии предшествования, не обязательно влекущие к объединению; в отношении второго члена дихотомической пары в качестве синонимической замены был избран более узкий по значению термин «свобода». Таким образом, дихотомия приобретает в большей степени антропный характер. Вместе с тем члены модифицированной пары приобретают детерминирующий по динамике их сочетания характер, т.е. характер факторов. Следствием привлечения мало активируемой в современной психологии категории «свобода» может стать, с одной стороны, отход от абсолютного детерминизма в концептуальных психологических построениях (отчего уже ушло современное естествознание), с другой, также отход от абсолютного утилитаризма (адаптация, функциональность, рефлекторность, системность и т.д.). Психологической альтернативой утилитаризму является ценностный и в, частности, нравственно-этический и эстетический подходы.

Обсуждаемая структура не противоречит классической (В.П.Зинченко). Бытийный слой сознания вполне «перекрывается» контактным взаимодействием соответствующих агентов «живого движения» и чувствительной сферы с релевантным окружением, а с учетом новых исследований Н.Д.Гордеевой (Гордеева, Зинченко) (обнаружение аналогов рефлексии даже в элементарных движениях и действиях), можно говорить и о более высоких уровнях контакта (коммуникация на основе содержания обратной связи, смысловое общение и взаимодействие). Рефлексивный слой по своей сути (не по составляющей) настолько свободен в проявлениях, что может рассматриваться как эквивалент свободы.

Семантическое пространство как операциональная модель сознания в концепции В.Ф.Петренко определяет универсальную область контакта, в то время, как субъективность семантических систем определяется фактором свободы.

Целостность сознания в психологической модели, предложенной В.М.Аллахвердовым, сопоставима с контактом, в то время как обнаруженные автором парадоксы сознания есть несомненное проявление его (сознания) свободы.

Дефиниция ментальности как единства сознания людей в пространственно-временном измерении, несомненно, выводима из контакта, в то время как полиментальность (В.Е.Семенов) определяется свободой людей в приобщении к тем или иным социальным группам в тех или иных условиях.

Что касается собственных операциональных ресурсов двухфакторной модели сознания, то каждый из факторов, в свою очередь, может рассматриваться в триадичной структуре: контакт – его отсутствие или наличие (по критерию обратной связи), коммуникация (по критерию передачи определенного информационного содержания), а также смысловое общение; свобода – возможность выбора; определение, нахождение субъективно новых целей (творчество); конструирование объективно новых целей (созидание).

Каждый из факторов рассматривается также в двух планах – внешнем и внутреннем. Проблематика и соотношение внешнего и внутреннего в методологическом и конкретно-методическом аспектах исследована в работах В.П.Зинченко, что позволяет с учетом рассмотренной выше трехкомпонентной структуры каждого из факторов (контакт, коммуникация, смысловое общение; выбор, творчество, созидание) и различных сочетаний компонентов выстраивать достаточно широкое поле конкретных проявлений сознания.

Эмпирическая проверка заданных теоретических положений осуществляется в модельных экспериментах с двойственными изображениями. Реверсивные фигуры изучались ранее в теоретическом контексте гештальтпсихологии и в качестве аллюзии зрительного восприятия. В нашем случае соотносятся различные объяснительные модели перцептивной фиксации (тот или иной визуальный образ): модель классической реактивной регуляции перцептивной активности (вариации стимула, условия эксперимента и т.д.); модель активной (субъектной) регуляции (уровень субъектного включения, цели, планы, отношения, самоконтроль и др.); социально-психологическая модель взаимодействия экспериментатора и испытуемого; особенности психических процессов (внимание и др.), психических состояний и индивидуально-психологических характеристик испытуемого и т.д. Показателем бо́льшей или ме́́ньшей объяснительной возможности той или иной модели, включая двухфакторную модель сознания, избрана произвольность (устойчивость) регуляции фиксированного образа двойственного изображения.

 

Литература

Акопов Г.В. Проблема сознания в российской психологии: Учеб. пособие. – М.: Изд-во Московского психолого-социального института; Воронеж: Изд-во НПО «МОДЭК», 2004.

Акопов Г.В. Проблема сознания в современной психологии: зарубежные подходы. – Самара: Изд-во СГПУ, 2006.

Аллахвердов В.М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. – СПб., 2003.

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. - СПб., 2000.

Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Роль рефлексии в построении предметного действия // Человек, 2001. №6.

Зинченко В.П. Миры сознания и структура сознания // Вопросы психологии, 1991. №2. - С.15-36.

Зинченко В.П. Сознание как предмет и дело психологии // Методология и история психологии, 2006. Т.1, вып.1. – С.207-232.

Знаков В.В. Понимание в познании и общении. – Самара: СГПУ, 2000.

Знаков В.В. Психология понимания: Проблемы и перспективы. – М.: Изд-во «ИП РАН», 2005.

Лабунская В.А. Экспрессия человека: общение и межличностное познание. – Ростов-на-Дону: Изд-во Феникс, 1999.

Петренко В.Ф. Основы психосемантики. – 2-е изд., доп. – СПб.: Питер, 2005.

Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. - М.: МГУ, 1988.

Прохоров А.О. Саморегуляция психических состояний: феноменология, механизмы, закономерности. – М.: ПЕР СЕ, 2005.

Семенов В.Е. Современная российская полиментальность и ментальные типы молодежи // Ментальность российской провинции. Сб-к мат-лов IV Всерос. конф. по исторической психологии российского сознания. 1-2 июля 2004г. - Самара: Изд-во СГПУ (факультет психологии). 2005. - С.159-163.

Сергиенко Е.А. Раннее когнитивное развитие: Новый взгляд. – М.: Изд-во «ИП РАН», 2006.

Шкуратов В.А. Историческая психология. – М., 1997.

Chalmers, D.J. (1996), The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory. Oxford and New York: Oxford: Oxford University Press.

Chalmers, D.J. (1997), ‘Moving forward on the problem of consciousness. The Journal of Consciousness Studies, 4 (1), pp. 3-46.

Searle, J.R. (1997), The Mystery of Consciousness. Granta Books, London.

Searle, J.R. (2000), Consciousness. InIntellectica, Vol. 31, pp. 85-110.



[1] Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 05-06-06220а

 

НА ПОДСТУПАХ К ПОЛИФОНИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Г.В.Акопов, Д.А.Агапов

Самарский государственный педагогический университет

 

Наметившаяся в последнее время позитивная динамика возникновения новых методологических позиций в психологии позволяет уподобить создавшееся положение полифоническому музыкальному произведению, которое в результате каденции (остановки) находит своё гармоническое завершение и одновременно обретает новые смыслы.

Ближе всего к идее полифонической психологии стоит позиция «культурной психологии» М.С.Гусельцевой, которая замечает, что в истории науки каждая дисциплина проходит период синкретизма (раздробленности), на втором этапе она обособляется, затем, будучи зрелой, начинает искать контакты с другими отраслями знания, что может привести к образованию новых областей науки. «В такой логике развития и должна возникнуть культурная психология, как дисциплина, соединяющая в себе инструментарий культурологи и психологии (методы и методологические принципы)» (Гусельцева, 2005). Позволим себе сделать одно уточнение: синкретизм в истории науки может пониматься не только как раздробленность, но и как метод добывания научных знаний, например Сократический диалог – это синкретический философско-художественный жанр, в котором процесс разграничения абстрактно-научного и философского понятия и художественного образа еще не завершился. Такой синтез в современной психологии обозначен В.А.Шкуратовым термином «наррадигма» - тип мышления, который соединяет в себе образное художественное выражение и формальную сциентистскую речь (Шкуратов, 1997).

Проясним сам термин «полифония» - это вид многоголосия, основанный на одновременном гармоническом сочетании и развитии двух или нескольких самостоятельных мелодических линий (голосов). При этом все голоса объединены темой. Тема в разных вариантах и инверсиях последовательно переходит из голоса в голос.

Идея введения музыкального термина «полифония» в область научного знания принадлежит М.Бахтину, который отнес полифонию к особенностям романа Достоевского и определил её как «множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний» (Бахтин, 1974). Обнаруженный М.Бахтиным диалогический принцип романа Достоевского, сконструированного как целое взаимодействие нескольких сознаний, включая сознание автора, а также косвенно «заслуженных собеседников» (Ухтомский), из которого ни одно не стало до конца объектом другого, обладает эвристическим моментом и может успешно экспроприироваться методологическим пространством психологии.

Истоки «диалогической полифонии» восходят к сократовскому диалогу, а точнее, к сократическому представлению о диалогической природе истины и человеческой мысли о ней. Основными приёмами «сократического диалога» являлись синкриза (сопоставление различных точек зрения на определенный предмет) и анакриза (способы вызывать, провоцировать слова собеседника).

Идеи Сократа, ведущих софистов и других исторических лиц не цитируются и не пересказываются, а даются в свободно-творческом развитии на диалогизирующем их фоне других идей.

Как мы уже отметили выше, сократический диалог – это синкретический философско-художественный жанр, развитие художественной линии которого наблюдаем в полифоническом романе Ф.М.Достоевского (и не только у него). Что касается абстрактно-научной стороны, то она впоследствии превращается в простую форму изложения уже найденной, готовой и непререкаемой истины – истины Платона, Аристотеля, Гегеля и т.д. Научный дискурс развивается по схеме единства и борьбы противоположностей, т.е. из всего богатства полифонического содержания выделяются две наиболее явные противоположности, а полутона, оттенки игнорируются. Далее отпочковывается логическая интенция – направленность на понятия, дефиниции, концепции и т.д. И тогда развивается ситуация, имеющая прямое отношение к методологии психологии, хорошо сформулированная в «Стреле познания» М.Мамардашвили, увидевшего, что анализируются имеющиеся научные понятия, эксплицируемые в рамках самого же способа построения этих понятий, но взятых уже как понимаемые и обосновываемые философом, который видит в них идеальность мышления, разъясняемую в рамках определенного мировоззрения, т.е., то, что называется «теорией познания» или «методологией», оказывается просто дополнительной работой к уже проделанной (Мамардашвили, 1997).

Напрашивается вывод, что следует внимательно рассмотреть сократический диалог в его первозданном виде. Можно заметить два момента. Первый – это устная форма диалогов Сократа. Но т.к. мы имеем дело с письменным сознанием, с письменной системой передачи информации, то нас в принципе интересует речь не сама по себе (письменная или устная), а дискурс (как форма ее организации). О дискурсе Сократа можно с уверенностью сказать, что он научный (понятийно-образный). То, что в античности устное исполнение находилось в равновесии с письменной культурой, а философия, наука, политика творилась в публичных дискуссиях, было отмечено и В.А.Шкуратовым, который ратует за то, чтобы диалогизировать слово, наделить его живым звучанием (Шкуратов, 1997). Второй – кроме логической интенции в диалогах Сократа можно обнаружить интенцию созерцания. Ставя превыше всего чистое созерцание, греки с пренебрежением относились к физическому труду (даже труду изобретателей). Созерцание – бегство от мира к нездешним высотам (т.е., своего рода, изоляция). Христианство восстановило равновесие между созерцанием и трудом. Христианский Бог – это Бог, которого необходимо созерцать и познавать. Социально экономические изменения нарушили это с таким трудом достигнутое равновесие. У созерцания и труда имеются свои собственные черты, и это влечет за собой опасность их противостояния. Созерцание требует тишины и уединения, а труд, совершаемый в одиночестве, не имеет смысла. По мере того, как мир все более подвергался эксплуатации, место этики созерцания, мало-помалу занимала этика труда (Лакруа, 2004). Психология созерцания до сих пор не стала предметом серьезного исследования, а между тем, созерцание и является главным механизмом полифонического мышления.

Если обратиться к трактовке созерцания в философии, то можно обнаружить, что здесь выделяется созерцание эстетическое и созерцание сущности. Созерцание эстетическое – это: а) в греческой традиции – всматривание в чувственные и бестелесные эйдосы (вид, образ); б) непосредственное восприятие предмета или представление о нем; в) интуитивное восприятие; г) неотъемлемый компонент эстетического отношения к предмету, коррелят понятия вживания в предмет (Бахтин).

Созерцание предполагает умение ценить форму предмета и проникать посредством интуиции, воображения и прочтения несомых ею смыслов в духовную ценность предмета. Оно предполагает некоторую дистанцию между субъектом и объектом, Я и предметом, «схватывания» «внешнего единства и внутренней целостности» (Гегель). Воображение направляет созерцание в образно-смысловую, духовную сферу. Созерцание эстетическое противоположно интересу обладания. Вспоминается дефициентная и бытийная любовь А.Маслоу. Дефициентная любовь – это любовь к другим постольку, поскольку они удовлетворяют какую-то потребность. Бытийная любовь – это любовь к сущности, к «бытию» или «существу другого». Такая любовь не стремится к обладанию и занята больше благом другого, чем эгоистическим удовлетворением. Отмечалось, что при эстетическом созерцании устраняется все, что мешает пристальному вниманию к объекту, что оно непринужденно и свободно.

Созерцание сущности (идеация) обозначает направленность сознания непосредственно на всеобщее («сущность», «эйдос», «априори»), а также метод созерцания всеобщего. Идеация, наряду с редукцией составляет основу феноменологического метода. Согласно феноменологическому учению, интуиция – это не мышление, а созерцание всеобщего, «Что» предмета. Акт познания всеобщего, сущности может надстраиваться над индивидуальным чувственным созерцанием (например, зеленый цвет этого дерева перекрывается идеей Зеленого как такового). Индикатором созерцания может быть расширение сознания, понимание предельной реальности бытия, познание того, что Все в Одном и Одно во Всем и т.д.

Думается, что созерцательность – это еще и побочный эффект сосредоточения, «молчание», рефлексия сосредоточения, «остановка», «нулевое положение» и т.д. Остановка позволяет созерцать идеи нескольких голосов, что может привести к инсайту! Тут каждый созерцатель в то же время может быть потенциальным участником, исполнителем, автором и т.д., но может занять и метапозицию (Акопов, Агапов, 2007).

Интенция созерцания имеет многие важные моменты, один из которых – сравнение «своего» и «чужого». Но отношение к «чужому» может быть и другим – настороженно-ожидающим, требующим проверки, размышления, неторопливого вырабатывания правильного решения, и, пока оно не достигнуто, к «чужому» присматриваются, его учитывают. А если и «чужое» занимает такую же позицию к присматривающемуся к нему «своему», то их встреча произойдет, и последствия ее будут полезными и благими (Топоров, 1989).

Итак, можно сделать вывод, что для появления полифонической психологии, необходимо возрождение диалога и не просто диалога как обмена информацией, а диалога, включающего в себя интенцию созерцания, который, по сути, и есть полифонический диалог или диалогическая полифония.

К настоящему времени в отечественной методологии отпочковались две основные линии (позиции). Остановимся на них подробнее. Согласно «методологическому либерализму» (эту позицию поддерживает А.В.Юревич), равно легитимны и адекватны все крупные психологические подходы, закрепившиеся в истории психологической науки, но следует искать «переходы» между ними, которые бы и связали «в узлы» разрозненную систему психологического знания (хотя эти «мосты» сопряжения уже имеются как свидетельства давно начатой интеграции). Суть «методологического плюрализма» (эту точку зрения разделяет С.Д.Смирнов) состоит в том, что психологическим теориям следует признать друг друга (как и с позиций «методологического либерализма»), но не следует стремиться к «наведению мостов» между ними, оставив психологию в её нынешнем раздробленном состоянии и признав, что ее «полипарадигмальность» неизбежна.

А.В.Юревич сравнил позицию «методологического плюрализма» с унитарным государством, а позицию «методологического либерализма» - с федеративным государством. Аналогия позиции: «диалогическая полифония» - это «гостеприимный хозяин дома», у которого налажена комфортная коммуникация со всеми гостями, который умеет всю компанию удерживать в одинаково актуализированном научном потребностно-мотивационном напряжении. Но этот хозяин не всегда в центре внимания, т.к. он может находиться в созерцательном отдыхе в качестве «гостя».

Возможно позиция «диалогического полифонизма» будет способствовать более крепкому сотрудничеству, которое является основной целью интегративной психологии, но это в том случае, если появятся перспективы новой парадигмы – парадигмы «полифонической публичной дискуссии».

Освободиться от пут своей собственной одномерной парадигмы, перестать быть системой, снова стать непринужденной, полифонической, способной к существованию в содружестве с многомерным сознанием человека (поскольку человек как целое не объективируется) – таким нам видится будущее полифонической психологии.

 

Литература

Акопов Г.В., Агапов Д.А. Диалогическая полифония как методологическая позиция // Вестник интегративной психологии, Вып. 5, 2007.

Бахтин М.М. Проблема поэтики Достоевского. Изд-е 4-е. - М.: «Советская Россия», 1974.

Гусельцева М.С. Постнеклассическая рациональность в культурной психологии // Психологический журнал, 2005, Т.26, №6. С.5-15.

Лакруа Ж. Избранное: персонализм / Пер. с франц. – М.: Россиэн, 2004.

Мамардашвили М.К. Стрела познания (набросок естественноисторической гносеологии). – М.: Школа «Языки русской культуры», 1997.

Словарь философских терминов / Науч. редакция проф. В.Г.Кузнецова. – М.: ИНФРА–М., 2005.

Топоров В.Н. Пространство культуры и встречи в нем // Восток-Запад. Исследования. Переводы. Публикации. Выпуск 4-ый. – М.: Наука, 1989.

Шкуратов В.А. Историческая психология. -2-е, перераб. изд. – М.: Смысл, 1997.

Юревич А.В. Психология и методология. – М.: Изд-во «ИП РАН», 2005.

 

Очерк о науке психологии с восклицательным знаком[1]

В.М.Аллахвердов

Санкт-Петербургский государственный университет

 

Мефистофель: Я психолòг! О, вот наука!

А.С.Пушкин «Сцены из «Фауста»

 

Все пророки человечества направляли людей по единому пути – по пути самопознания и самосовершенствования. Человек всю свою жизнь, вторили им гуманисты всех времен и народов, ищет ответ на два вопроса: зачем он пришел в этот мир и как ему в этом мире жить? Следование их призыву подчеркивало ответственность человека за совершаемые им поступки и свободу в выборе своей судьбы. Однако путь самопознания не усеян лепестками роз, ибо нет возможности проверить, насколько правильны найденные ответы, а потому никогда не удастся пройти этот путь до конца. Действительно, как человек может решить, что построенное им сознательное представление о самом себе верно? Для этого надо построенное представление сопоставить с самим собой, но это кажется нелепым. Ведь тогда еще до начала пути самопознания должен быть известен итоговый ответ. А если ответ заранее известен, то зачем его искать? Многие, дабы избавиться от подобных интеллектуальных мучений, останавливались в самом начале движения, ибо даже то, что они успевали понять, сразу оказывалось лишь запутывающей фикцией, обманкой. Только могучих духом это не приводило в отчаяние.

Вот типичный пример обманки. Все люди называют здоровье в качестве одной из главных жизненных ценностей. Ну, правда, кому хочется болеть? Однако, с другой стороны, подавляющее большинство ведет себя так, будто хочет всячески этому своему здоровью навредить: курят, неумеренно пьют, мало двигаются, переедают или, наоборот, изнуряют себя диетами, не обращаются вовремя к врачам и т.п. Может, здоровье – это вовсе и не цель, и не ценность, а лишь необходимое условие для выполнения какой-то иной, более важной цели, ради которой можно и здоровьем пренебречь, да даже и на смерть пойти? Говорят: лучше жить здоровым и богатым, чем бедным и больным. Но почему тогда именно в здоровых и богатых странах меньше рождаемость и больше самоубийств? Почему психотерапевты требуются богатым и физически тренированным голливудским звездам гораздо чаще, чем библиотекарям и водопроводчикам?

Все, что связано с сознанием, попадает в круговерть обманок, где удивительным образом правда оказывается ложью, а ложь правдой. Многие психологи и физиологи утверждали (см. наугад Анохин, 1978, с.126-127; Леонтьев, 1972, с.44; Швырков, Ломов, 1978, с.4): главная цель, одна-единственная стоящая перед человеческим организмом задача – выжить. Но стоит задуматься об этом, как несомненная правота этого утверждения тут же становится ложью. Ведь все люди умирают. Так что ж, никто не выполняет своего предназначения? Не предложено ни одного удовлетворительного критерия, позволяющего хотя бы оценить, кто из людей ближе подошел к решению поставленной задачи, т.е. кто из них выжил лучше. Действительно, как оценить, кто в истории эффективнее выживал: Сократ или его обвинители? безымянные строители храма Артемиды Эфесской или Герострат, сжегший этот храм? силой захвативший власть Цезарь или индийский царь Ашока, добровольно от власти отказавшийся? застрелившийся Ван Гог или доктор Гаше, лечивший его от безумия? больной туберкулезом А.П.Чехов или здоровые ямщики, везшие его на Сахалин? Нелепо также спрашивать, кто эффективнее способствовал выживанию человечества: балерины, ткачи, полководцы, пастухи-долгожители, филателисты, фараоны или стеклодувы? Но раз нет критериев, то человек не может определить, что именно он должен делать, чтобы выживать эффективнее. Идти на риск в надежде, что это поможет выжить человечеству, или жить осторожно, дабы стараться «выжить» самому? Сформулированная цель не задает никакого поведения.

Впрочем, уже в самой биологии представление о выживании весьма загадочно. Никаких осмысленных критериев выживания не предложено. По продолжительности жизни вида одними из самых приспособленных оказываются вечнозеленые водоросли, по продолжительности жизни индивида – некоторые виды деревьев, по общему объему биомассы на всей Земле – муравьи, ну, а по плодовитости чумная бацилла явно побьёт возможности человека. Для биологов все существующие сегодня виды (будь то пчела, курица или человек) обладают одинаковым уровнем приспособленности – все они, в отличие от мамонтов и динозавров, выжили. Более того, утверждается, что не только сами организмы, но и все биологические свойства этих организмов существуют (т.е. выживают) только потому, что они способствуют успешному выживанию. А отсюда уже делаются парадоксальные выводы: раз смерть является свойством всего живого, то сама смерть способствует выживанию (ср. Коган, 1977, с.65). А вот еще более сильное утверждение известного биолога А.Вейсмана (цит. по: Костина, 2006): «Я рассматриваю смерть не как первичную необходимость, но как нечто приобретенное вторично в качестве адаптации». Итак, смерть целенаправленно приобретается как полезный инструмент для выживания.

Жить ради жизни – очень странный принцип. Он действительно столь же внятен, как и противоположный – жить ради смерти. З.Фрейд (1990) вводил постулируемое им стремление к смерти так: наши влечения, желания – это лишь стремление к восстановлению какого-либо прежнего состояния. Поэтому для живого естественно стремление возвратиться к неживому. И целью всякой жизни является смерть. Для непонятливых Фрейд объясняет: стремление к самосохранению, разумеется, тоже существует. Оно обеспечивает каждому организму собственный путь к смерти, чтобы «избежать всех других возможностей возвращения к неорганическому состоянию, кроме внутренне присущих ему». Теперь ясно?

Разумеется, условием сознательной деятельности человека является существование этого человека. Но все же ценен он не самим фактом своего существования. И не количеством детей, которых успел произвести на свет. И не орденами и материальными вознаграждениями, которые получал. Ценен он, если верить пророкам и здравому смыслу, своей разумной деятельностью (HomoSapiens все-таки!), т.е. своей сознательной активностью. Никто не захочет жить долго, если вся эта долгая жизнь будет продолжаться в бессознательном состоянии (скажем, в летаргическом сне). Общественное устройство должно ориентироваться на человека именно и, прежде всего, как на существо сознательное, а, следовательно, обеспечивать эффективность работы сознания, а не желудка. А если это так, то психологи более всех должны именно себя винить за то, что у современного общества нет осознанного вектора движения. Ведь кто иной, кроме профессиональных исследователей сознания, способен ответственно указать направление, в котором следует плыть? Убежден, что более всего к этому готовы отечественные психологи, которые привыкли к обсуждению масштабных и фундаментальных проблем, недолюбливают точечные исследования, не позволяющие увидеть за деревьями леса, и острее, чем их западные коллеги, чувствуют тоску по интеграции психологического знания.

Однако психологи до сих пор не смогли дать вразумительный ответ о природе сознания и даже не пришли к согласию в том, какую функцию в человеческой жизни выполняет сознание. Как пишет В.П.Зинченко, «живое сознание, при всей своей очевидности, упорно не поддается концептуализации» (Зинченко, 2004, с.11). Если только, конечно, не объяснять его с помощью еще более загадочного. Ведь всегда можно рассматривать сознание как легкое дыхание космоса или радостно называть его хаотическим аттрактором (ср. Комбс, 2004), как будто это что-нибудь объясняет. Не ясно, например, каким образом человеческое сознание может проявлять свободную волю и делать самостоятельный выбор. Ибо если сознательное решение предопределено какими-нибудь причинами (генетическими, социальными, ситуацией, прошлым опытом, таблицей случайных чисел или чем угодно еще), то никакого свободного выбора нет, решение принимается автоматически. А сознание, собственно говоря, тогда вообще не нужно. Если же решение, принимаемое сознанием, ничем не обусловлено, то сознание и не может его принять, поскольку для этого у него нет никаких оснований. Уверен, что выход из этого тупика найти можно. Но для этого надо вначале признать, что мы вообще как-то неправильно думаем о сознании.

Не удивительно, что некоторые психологи стали трактовать человека просто как автомат по переработке стимулов. Бессмысленно изучать сознание, заявили от отчаяния бихевиористы, ибо нельзя изучать то, что не подлежит ни наблюдению, ни измерению. И породили совершенно нелепую психологическую концепцию, лишенную психики и сознания, но зато эффективно разрабатывающую способы манипулятивного воздействия и оказавшую огромное влияние на американскую культуру. На западном небосклоне сознание как реальность извлекли из психологического небытия психотерапевты т.н. гуманистического направления. В своих изысканиях они опирались на известный уже и П.Жане, и З.Фрейду феномен излечения осознанием: клиенты способны вылечиться после того, как начинают правильно осознавать стоящие перед ними проблемы. Правда, остается совершенно загадочным, как и почему это происходит, что именно делает и что вообще может делать осознание. Даже не известно, как узнать, правильно ли клиенты эти проблемы осознали. Наличие успеха в излечении ничего не доказывает. Так, если изгнание беса помогает страждущим, из этого еще не следует, что осознание ими наличия в себе беса было правильным. Предлагаемые гуманистическими психологами идеи вообще трудно назвать ясными. Например, они так решают проблему свободы. Сознание обладает свободой, говорят они, но проявления этой свободы строго детерминированы. Для непонятливых повторяют: свобода, несмотря на детерминизм. К.Роджерс, практически повторяя известный тезис марксизма, с диалектической прямотой поясняет: человек «использует абсолютную свободу, когда спонтанно, свободно и добровольно выбирает и желает того, что абсолютно детерминировано» (Роджерс, 1994, с.244).

Неизвестное сознание

В отечественной психологии сознанию всегда отводилась решающая роль. Замечательно пишет Г.В.Акопов, предуведомляя отечественные подходы к проблеме сознания: «Сознание – величайшая ценность, данная человеку без особых претензий, специальных усилий или, тем более, благодарностей за владение этой ценностью с его стороны» (Акопов, 2002, с.4). Однако роль сознания скорее декларировалась, чем реально объяснялась. Вот пример стандартной невнятности в отечественных словарях: «Сознание – высшая форма отражения …». Да полно! В сознании, разумеется, как-то отражается реальность, но человек неосознанно воспринимает, хранит и перерабатывает гораздо больше информации, чем осознает, неосознанно существенно быстрее находит закономерности в окружающей среде, без контроля сознания гораздо лучше регулирует силу и точность своих действий. Лишь малая часть поступающей информации и при том с весьма солидным запаздыванием становится доступной сознанию. Мозг – гигантский биокомпьютер, перерабатывающий информацию, поступающую от всех органов чувств. Само же сознание, в отличие от мозга, непосредственно не обладает ни инструментами отражения, ни средствами обработки отраженной информации. Более того, как известно, именно сознанию человека свойственно ошибаться. Какая уж тут высшая форма отражения!

А вот еще одно типичное и также, по сути, совершенно непонятное клише: «Сознание – интегратор психических процессов …». Это притом, что о психике мы заведомо знаем еще меньше, чем о сознании, вообще знаем о ней лишь по аналогии с сознанием. И уж, конечно, не знаем толком, ни что она такое, ни что конкретно делает, ни, тем более, на какие именно различные психические процессы распадается и зачем эти процессы надо интегрировать. Для примера: вот что написано про психику в «Большом толковом психологическом словаре»: «Этот термин является избитым результатом объединения философии и психологии. На некотором глубинном уровне мы его нежно любим и лелеем и видим в нем большой потенциал, но из-за нашей собственной несостоятельности непрерывно злоупотребляем им, грубо прибегая к излишним домыслам» (Ребер, 2000, т.2, с.138). Как тут реально обсуждать, как происходит процесс интеграции неведомого?

Идущая от античности и средневековья эмпирическая классификация психических процессов с помощью плохо определенных терминов (ощущение, восприятие, мышление и т. п.) построена по разным основаниям. Так, речь отличается от внимания совсем по другим соображениям, чем эмоции от воли, а память от ощущения. Методологи науки часто издеваются над подобными классификациями. В качестве образца, которому ни в коем случае не следует подражать, они любят приводить самую нелепую из всех известных классификаций – классификацию животных, приписываемую Х.Борхесом китайской энциклопедии под названием «Небесная империя благодетельных знаний». На древних страницах этой энциклопедии, заверяет Борхес, написано – все животные делятся на: а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включённых в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) и прочих, н) только что разбивших кувшин, о) похожих издали на мух... Поразительная невероятность этой классификации, использование в каждом случае нового и неожиданного основания обычно вызывает улыбку у читателя. Но чем классификация психических процессов лучше?

Еще С.Л.Рубинштейн (1997, с.180) писал: «Функциональное построение психологии искусственно разрывает и разносит по разным рубрикам (восприятие, память и т.п.) явления, по существу, совершенно однородные, выражающие одни и те же закономерности». Многие признают дидактическую неправильность предлагаемого членения, потому что за деревьями психических процессов студенты не замечают леса целостной психики. Эта классификация 40 лет назад вызывает негодование Я.А.Пономарева (1967, с.191-199), он называет ее «отживающей» и поясняет: само «понятие «психический процесс» неопределенно», в ней «концы с концами не сходятся», она является «прямым следствием неправомерной подмены психологического аспекта анализа аспектом гносеологическим и поэтому в принципе неприемлема». М.А.Холодная (1997, с.103) пишет: в конкретных исследованиях эмпирические границы между разными процессами, функциями и уровнями всегда оказывались размытыми вплоть до их полного исчезновения: изучение понятийного мышления оборачивается описанием семантической долговременной памяти, исследование логических умозаключений неожиданно предстает как исследование воображения и т.д. Холодная резюмирует: «так называемые «познавательные процессы» – это не более чем плод нашего несовершенного профессионального ума». Ей вторит А.А.Залевская (1999, с.35): «Все виды психической деятельности функционируют в ансамбле, т.е. такие психические процессы, как мышление, речь, память, восприятие и др., онтологически вообще не существуют как отдельные обособленные акты, они искусственно разграничиваются в целях научного анализа, хотя в жизнедеятельности человека «всё состоит из всего». К наивному представлению, что обсуждаемая классификация выделяет реально разные процессы, с подозрением относятся почти все. Р.Арнхейм (1994, с.72) даже пугает: теоретическое разделение восприятия и мышления небезопасно. В.А.Иванников (2006, с.118) убежден: «положение об отдельных процессах надо отвергать». В общем, деление на психические процессы имеет для психологии примерно такой же теоретический смысл, как для химии классификация способов добывания философского камня, созданная алхимиками (см. подробнее Аллахвердов, 2003, с.157-168). Так что же сознание интегрирует?

Р.Герриг и Ф.Зимбардо (2004, с.248-249) рассуждают о роли сознания в учебнике, выдержавшем 16 изданий, последнее из которых напечатано в США уже в XXI в.: Сознание способствует выживанию человеческого рода, помогает адаптироваться к окружающей среде, спасает от информационных перегрузок. Оно развивалось в условиях суровой борьбы с самой враждебной силой своей эволюционной среды – с другими людьми. Те, кто изобрел язык и орудия труда, выиграли главный приз выживания самого приспособленного ума и, к счастью, передали его нам. Сказано красиво, но абсолютно загадочно. Разве сознание – это инструмент, предназначенный для выживания в непрерывной и суровой борьбе организмов за жизнь? Обычно для непосредственного решения задачи жизнеобеспечения сознание не только не нужно, оно может даже мешать, нарушая спасительные автоматизмы организма. Известно, что люди, попав в катастрофу, часто погибают не от непосредственного физического воздействия, а от ужаса, который охватывает их сознание. Более того, только благодаря сознанию человек способен к самопожертвованию. Наконец, экспериментально можно показать, что сознание обладает неадаптивной активностью (см., например, Петровский, 1996).

Представление же об информационных перегрузках выглядит особенно таинственным. Посмотрите, как авторы объясняют, что именно делает сознание, дабы от этих перегрузок избавиться: оно, говорят нам, сокращает информационные потоки, отсекая ненужную информацию; избирательно хранит информацию; планирует поведение. Для того, чтобы отсечь ненужную информацию, ее надо принять, переработать, чтобы оценить, какая, собственно, нужна, а потом отсечь. Как это уменьшает информационную нагрузку? Впрочем, в этом тексте всё непонятно. Человек действительно получает гораздо больше информации, чем осознает. Однако предположение о том, что можно осознанно решить, какую информацию из всего этого потока не следует осознавать, противоречит логике: как можно осознанно что-нибудь не осознавать? Но как тогда сознание вообще способно сокращать информационные потоки? А что может делать сознание для избирательного хранения информации, если, как считается многими психологами, в памяти и так хранится вся поступившая информация, да еще с отметкой о времени поступления. Отбор информации, ее классификация и хранение, даже планирование – всё это происходит на неосознаваемом уровне. «Мысли приходят нам в голову, не спрашивая нас об этом», – писал Бальзак. А как, собственно, может быть иначе? Наконец, осознанное планирование на основе ограниченной информации не может быть лучше, чем планирование на основе всей поступившей. Не удивительно, что неосознанно решение зачастую принимается существенно точнее, да, к тому же, и быстрее.

Но читаем дальше: сознание предоставляет огромный потенциал для гибких реакций на изменяющиеся требования жизни. Замечательно: чем меньше информации получаешь и хранишь в памяти, тем больший потенциал имеешь и тем более гибко реагируешь. Не правда ли, разумно? В следующем же абзаце авторы сообщают: создаваемый сознанием субъективный конструкт реальности – это уникальная интерпретация текущей ситуации, основанная на знании, прошлом опыте, потребностях, ценностях, целях субъекта. Словами «субъективный» и «уникальный» только сделан вид, будто в сознании как-то самостоятельно строятся конструкты на самом деле утверждается обратное: конструкт строго детерминирован знанием, опытом, ценностями и пр. Этот конструкт должен быть относительно устойчивым, т.е. неизменным, чтобы ощущение себя сохраняло целостность. По отдельности сказанное, вроде бы, выглядит гладко. Но если сопоставить процитированные высказывания друг с другом, то, на мой взгляд, получим нечто странное. Оказывается, только построенные каждым человеком на свой лад уникальные и при том неизменные описания мира способствуют гибким приспособительным реакциям на изменения окружающей среды. Неизменность редко порождает гибкость. Впрочем, неизменное понимание может обеспечивать наилучшие реакции к гибким условиям среды, только если оно правильное. Но вроде бы и эта возможность отвергается: правильное понимание должно быть единственным, а каждый человек, утверждается, об одной и той же ситуации строит свои собственные уникальные конструкты и потому таких конструктов – множество…

Бедные студенты, что должно произойти в их головах, чтобы у них возникло ощущение, будто они понимают, о чём идёт речь в учебнике? И ведь этакое пишут действительно первоклассные исследователи.

Психологи с переменным успехом изучали, в основном, регулятивную и отражательную функции сознания. Однако мозг сам по себе вполне способен отражать реальность и регулировать деятельность без помощи сознательных процессов. Не страдает мозг и от информационных перегрузок, от которых его, якобы, необходимо спасать. Сознание явно предназначено для выполнения какой-то иной функции. По-видимому, что-то в принципе неправильное содержится в наших обычных рассуждениях о природе сознания. Однажды я уже писал (и затем весьма подробно описывал множество разных не имеющих решения головоломок): «Воистину наше сознание творит чудеса! Оно каким-то невероятным образом помнит о том, о чем забывает, умудряется воспринимать невоспринятое и различать неразличимое, ошибки превращает в истину и способно успешно решать загадки, решению, на первый взгляд, не подлежащие. Сознание обо всем догадывается, хотя знает лишь о том, о чём ведать - не ведает, а, в довершение, зачастую не имеет ни малейшего представления о том, что ему хорошо известно» (Аллахвердов, 2003, с.12). Может, прав М.К.Мамардашвили (1996, с.215) и «сознание есть нечто такое, о чём мы как люди знаем всё, а как ученые не знаем ничего»?

Сознание как эмпирический термин отражает эмпирическое явление – явление осознанности, факт представленности человеку картины мира, ее непосредственной данности, самоочевидности. Но эмпирическое описание не может содержать в себе объяснения самого явления. К тому же, эмпирическая очевидность может быть ошибочной. Вот поясняющий пример. Наблюдатель Аристотель обнаруживает, что тяжелые тела падают быстрее легких. Это подтверждается тысячелетним наблюдением за падением предметов. Леонардо убеждается в этом с помощью специально поставленных опытов. И, тем не менее, Галилей утверждает, что Аристотель ошибался. Данное явление связано исключительно с сопротивлением среды, а скорость свободного падения тел не зависит от их массы. С этого утверждения Галилея начинается теоретическая физика. Путать теоретическое и эмпирическое описание методологически опасно. Сущность явлений не наблюдаема и не выводима прямо из эмпирических данных. Сознание должно быть описано как теоретический конструкт. Только теория сможет ответить на вопрос, почему люди именно благодаря сознанию вырабатывают представления об устройстве Вселенной и социума, об истине, добре, красоте, а также о самом себе, бессознательном, равносторонних треугольниках и многих других абстрактных вещах, которые не могут быть непосредственно даны в сенсорном опыте.

Любая теория строится не для реальных, а для идеализированных объектов. Например, человека можно рассматривать как идеальную познающую систему, не имеющую никаких физиологических ограничений на свои познавательные возможности. Конечно, это только идеализация. Разумеется, ограничения существуют, но – утверждается – в теории ими можно пренебречь. Приняв такую идеализацию, мы заранее утверждаем, что объяснение всех психических феноменов, (в том числе и ограничений, наложенных на возможности сознательной переработки информации), должно опираться только на логику познания, а не на физиологию, биологию, социологию и пр. Это значит также, что психика и сознание в принципе подлежат логически корректному, т.е. непротиворечивому, описанию[2]. Важно понять: если мозг идеально приспособлен для познания, то зачем ему для познания еще нужно сознание, что именно оно делает? Без понимания этого бесперспективен поиск локализации сознания в мозге: можно искать то, не знаю что, можно даже нечто найти, но как можно доказать, что нашел именно то, что искал?



[1]Очерк представляет существенно дополненную переработку нескольких авторских публикаций и, прежде всего, статьи «Рассуждение о науке психологии с восклицательным знаком» (Национальный психологический журнал, ноябрь 2006 г., с.10-19). Поддержано грантом РФФИ № 05-06-80384.

[2] А потому основные психологические концепции («психологические империи», как их называет А.В.Юревич) такие как, скажем, психоанализ, бихевиоризм и когнитивизм и пр., не могут быть признаны одновременно верными, потому что они противоречат друг другу Оговорюсь: в каждой концепции при этом могут быть высказаны верные идеи и получены существенные результаты.

 

 

Бессознательное общество

Не удивительно, что столь же невнятными идеями наполнены современные макроэкономические и социологические модели развития общества. И не случайно они обсуждают лишь проблему удовлетворения самых примитивных потребностей организма (стилистически это маскируется, конечно, более благопристойными фразами о всеобщем благоденствии или развитии благосостояния). Человек в экономических теориях ориентирован исключительно на потребительские блага. Он выступает как рациональный максимизатор полезности, все знающий о себе (в том числе осознающий все свои потребности), и о мире (способен учесть все воздействующие на него факторы). Дело не в том, что такое представление не соответствует реальности – теории на то и теории, что они строятся не для реальных, а для идеализированных, т.е. заведомо не существующих, объектов. Просто я уверен, что эта идеализация ведет в тупик. Ведь предполагается, что максимизация полезности вычисляется, а потому человек, по этой своей идеализированной сути, выступает как хорошо считающий компьютер. Но если человек – это автомат, пусть даже сверхсложный, то он, как всякий автомат, лишен свободы воли. А потому, в частности, все слова о свободе, правах и ответственности человека являются лишь ничего не значащей политической риторикой.

Но человек – это, прежде всего, существо сознательное, способное самостоятельно и ответственно делать выбор. И только благодаря сознательной деятельности реализуются создаваемые культурой идеалы, будь то высокие духовные ценности или идеалы благополучия и благосостояния. Абсурдно рассматривать человека как биологический автомат. И строить модели оптимального благосостояния так же бессмысленно, как строить модели наилучшего выживания. Основная ошибка существующих моделей социального развития состоит в том, что, претендуя на создание социальных идеалов, мы приравниваем человека к животному! Нас же почему-то призывают именно эти модели считать удачными, хотя всуе при этом и говорят замечательные слова: свобода, братство, доброта, совесть, милосердие, любовь, справедливость и пр. Но что делать экономистам и политикам с этими сладкими, но плохо формализуемыми словесными конструкциями? Они, разумеется, тоже любят подобные слова произносить и в глубине души вроде бы знают, что не хлебом единым жив человек. Но когда они пытаются воплотить подобные идеи в социальных моделях, становится очевидным: они не понимают, что именно надо воплощать.

Все попытки воплощения макроэкономических моделей в жизнь приводят к ужасающим последствиям. История учит: как только теоретик-экономист начинает реализовывать свои модели на практике, так получается как нельзя хуже. По-видимому, одним из первых свои либерально-экономические «Размышления о создании и распределении богатства» реализовал великий Тюрго во Франции, что, в конечном счете, привело к столь тяжким последствиям, что без революции и гильотины уже было не обойтись. Последний пример уже из истории нашей страны – творческий полет экономической мысли Е.Гайдара сотоварищи.

Наши замечательные экономисты вдохновились великой идеей: товар стоит столько, сколько за него платят. Беда в том, однако, что как только эта эмпирическая банальность, известная каждому мальчишке на базаре, возводится в ранг теоретического положения, так тут же она выступает как призыв к мошенничеству. Ну, зачем, например, улучшать качество товара, если гораздо эффективнее так воздействовать на сознание (рекламой и другими средствами манипуляции), что человек начинает платить за него больше? Последовательное применение теоретического воззрения привело к тому, что у нас почти мгновенно конкуренция превратилась в коррупцию (поскольку это эффективный способ повышения цен), тут же заглохло производство (ибо, зачем что-то производить, если дешевле поднимать цены на уже ранее произведенное?). Канули в Лету многие социальные программы как затратные (а, следовательно, экономически нелепые) и пр., и пр. В итоге произошло обесценивание ценностей культуры, ценности самой жизни и, как следствие, криминализация общества, резкое возрастание числа убийств и самоубийств. Но разве могло быть иначе? Ведь сознание – принципиальное достояние человека, придающее его жизни смысл, – существует в моделях экономистов лишь как-то, чем следует манипулировать. Кстати, разработчики экономической системы нашего государства были последовательны и на себе подтверждали свои теоретические позиции: их труд тоже оценивался не по достигнутым страной экономическим успехам, а по тому, сколько за этот труд платят. Строго в соответствии с собственными теоретическими построениями романтические идеологи капитализма вынуждены были в одночасье стать весьма богатыми людьми.

Деньги объявили главным критерием жизненного успеха. «Что такое жизнь?» – спрашивал бальзаковский Гобсек и отвечал: «Машина, которую деньги приводят в движение». Гобсек – убогий скряга, ставший олицетворением власти золота, – нежданно оказался идеалом для подражания. И это в русском-то обществе, всегда ценившем нестяжательство. У многих людей создали прямо-таки наркотическую зависимость от процесса получения денег. Властители денежных дум, с античной нежностью к самим себе объявившие себя олигархами, как и положено наркобаронам (пусть денежным), стали деньгами растлевать население. А в итоге власть, приученная рассматривать людей как рациональных максимизаторов полезности, вынуждена с изумлением констатировать, что люди таковыми не являются (в частности, далеко не все из них впадают в денежную наркотическую зависимость). Признание этого факта, однако, ведет не к опровержению изначально нелепой позиции, а к утверждению, что люди – это, к сожалению, даже не идеальные роботы. «Политтехнологи» своими мнимыми успехами этому и учат: к народу надо относиться как к быдлу. По Библии и Корану, правомерность сходного взгляда на людей пытается доказать Богу изгнанный из рая бес, за что, кстати, ему присваивается квалификации сатаны или шайтана, т.е. противника рода человеческого.

Вся сегодняшняя политическая терминология, основные идеологические позиции появились, по существу, не позднее XIX в. и сильно устарели. Жизнь показала утопичность большинства этих конструкций. Все тоталитарные правители с неизбежностью теряли управление над созданными ими монстрами, потомки их проклинали, а созданные ими государства с треском разваливались. Религиозные общества всегда отходили от своих истоков и либо трансформировались в обрядово-тоталитарные, когда исполнение ритуальных предписаний становилось важнее духовного порыва, либо преобразовывались в светские государства. Все построенные социалистические общества оказались пародией на социалистическую идею. А сейчас мы с удивлением наблюдаем, как становление так называемого гражданского общества, устремленного, вроде бы, на повышение активности населения, возрастание его роли в принятии решений, в реальности ведет к обессмысливанию жизни и к общественной пассивности.

Сегодня в мире существует некоторая структура управления обществом, весьма произвольно названная демократией, и объявляющая себя единственно возможным образцом народовластия. При этом хорошо известно, что т.н. демократические общества давно превратили демократию в хорошо оплачиваемое шоу. Западная демократия провозглашает свободу, но, чтобы эту свободу гарантировать, вводит и вводит бесчисленные законы. В конце концов, никто уже не способен ни помнить эти законы, ни понимать, зачем они когда-то были введены. Роль правоохранительных органов возрастает и при диктатуре, и при демократии (ведь демократам надо контролировать следование правилам и запретам). Справедливость и совесть объявляются лишними как не подающиеся формализации. Усиливается мощь адвокатуры, которая одна только уже способна интерпретировать океан законов, причем адвокатуры принципиально бессовестной – адвокат не имеет права действовать по совести, он обязан действовать по закону. А сами законы произвольны, в разных странах, штатах и городах они почему-то разные. В итоге разве удивительно, что идеалом поведения при демократии становится свободно выбранное доносительство и послушание.

Но что делать? У.Черчилль со своей любовью к афоризмам создал все оправдывающий миф: демократия – это наилучшее из всего заведомо плохого. Но ведь это, смотря с чем сравнивать! Если с диктатурой, то, конечно, демократия выглядит все же привлекательней. Но, может, все-таки есть что-нибудь получше? Во-первых, никто толком никогда не обсуждал, почему под демократией следует понимать только одну из многих сотен демократических моделей. В античной Греции и во Флоренции, например, бросали жребий при назначении на ответственные посты, избавляя народ от участия в шоу под названием «выборы». (Правда, даже избрание по жребию не помешало банкиру К.Медичи на корню скупить всю флорентийскую демократию). Существуют весьма любопытные версии новгородской, мусульманской, венецианской демократии и т.п. Во-вторых, разве есть кто знающий, почему сегодня (а не в архаической античности, не обладавшей, в частности, психологическими методами отбора) именно демократия – как власть многих – предпочтительнее аристократии – власти немногих, но действительно лучших? В странах, где при поступлении в колледж измеряется IQ, выяснилось, что демократическим путем самую успешную политическую карьеру делают отнюдь не высокоинтеллектуальные выпускники[1]. Впрочем, подобное характерно отнюдь не только для политического успеха в условиях демократии. В.О.Ключевский (1957, с.49-51)объяснял победу московских князей в борьбе за великокняжеский престол тем, что «московские Даниловичи отличаются замечательной посредственностью – не выше и не ниже среднего уровня. ...Это князья без всякого блеска, без признаков как героического, так и нравственного величия».

Не пора ли задуматься о постдемократическом обществе[2]? Технологическая революция резко изменяет мир. Многое из того, что сегодня кажется важным, вскоре потеряет всякое значение. Сколько людей сегодня оправдывает свое существование необходимостью борьбы за кусок хлеба! Психологические эксперименты показывают, что на самом деле такое оправдание – чаще социальный стереотип, чем отражение реальной физиологической потребности. (Говорят, Будде было достаточно шести семечек в день). Поэтому же многие одновременно борются с перееданием. Вполне вероятно, что наступит момент, когда технологии будущего смогут досыта накормить все человечество. Но, как ни странно, вряд ли это приведет к счастью. Наоборот, у многих людей наступит деморализация или депрессия, так как они просто утратят смысл своего существования. С.Лем заметил однажды в интервью (цит. по: Цаплин, 2006): «Когда я обратился к наиболее известным футурологическим трудам 30-летней давности, оказалось, что события развивались совсем не так, как представляли себе наилучшие умы 60-х. …Ничего из их сочинений не подтвердилось. ...Суть будущего состоит в том, что «все иначе» иначе, чем мы себе представляем». Какое же общество надо строить, толком не зная и даже не предполагая тех изменений, которые наверняка произойдут?

Психопатология власти

Т.Гоббс, с грустью наблюдая за поведением англичан в смутное время гражданской войны, приходит к выводу, что любая форма правления лучше ее отсутствия, что без государства, т.е. без аппарата подавления, люди погибнут от одиночества, бедности, жестокости и непристойности. Иную позицию выразил Б.Спиноза: «Цель правительства не в том, чтобы превратить людей из разумных существ в животных или марионеток, а в том, чтобы дать им возможность совершенствовать свои умственные способности и тело, применять свой разум без ограничений». Российские государи, какой бы титул они ни имели, всегда хотели видеть в себе спасителей отечества, без которых страна погибнет, т.е. спасали неразумных людей от них самих, принимая тем самым позицию Гоббса. Думаю, пришла пора пойти другим путем и прислушаться к Спинозе. Тем паче, что современная психология знает о разуме и сознании много больше, чем знали об этом в XVII в., когда изгнанный из еврейской общины бедный шлифовальщик стекол, за весь день, съедая только один пропитанный молоком гренок с маслом и выпивая лишь одну кружку пива, писал свой «Богословско-политический трактат».

В России власть всегда рассматривала население как помеху в осуществлении своих грандиозных планов. Началось, как полагают некоторые историки, с Рюрика. Мол, когда мусульманские завоевания перекрыли для христианской Европы морской путь в Византию, ютландский князь Рюрик предложил ошеломленным новгородцам основать торговую кампанию «из варяг в греки». Придется, правда (и это понимали и Рюрик, и новгородцы), подчинить или истребить жителей вдоль речного пути, чтоб не мешали провозить товар. Новгородские купцы, прикинув возможные доходы, вскричали все в демократическом восторге: иди скорее к нам, бери нас и владей. Так ли это было – не знает точно никто. Но точно уже тогда началась тысячелетняя война Руси с народом. Именно в этой войне все наши благонравные, грозные, тишайшие, великие и прочие цари будут самолично поднимать на вилы русских младенцев, топить в крови преданные им русские города, сжигать заживо патриотов только за то, что они придерживаются веры своих отцов, закабалять и спаивать людей. Вполне разумное поведение правителей, раз народ для них – враг. Пишет М.В.Иванов (2006, с.31): «в силу ряда обстоятельств малозначительная личность[3] может занять влиятельное положение (наследник титула или богатства; бесцветная фигура, устраивающая мощные враждебные группировки и проч.) ... И тогда происходит патологизация социальной жизни». Добавлю: патологизация не произойдет, если рассматривать такую власть и таких властителей как врагов. Эмоционально солидаризироваться с психическим нездоровьем опасно. Поэтому постоянная борьба народа с государством, как ни странно, предопределила психическое здоровье нации. Любая же власть, опирающаяся на представление о лишенном сознания человеке, демонстрирует триаду основных облигатных симптомов шизофрении.

Во-первых, для власти характерен аутизм – уход в себя, погружение исключительно в собственные проблемы, стремление избежать контакта с реальным миром, осуществляемое с потрясающей гибкостью (как известно, аутичный ребенок, якобы почти не воспринимающий окружающее, с потрясающей ловкостью обходит людей и предметы, дабы с ними не соприкоснуться). Но иначе и не может реагировать властитель, тратящий на исполнение своих властных полномочий всю свою энергию, не имеющий из-за этого никакого свободного личного времени, несущий за все колоссальную моральную ответственность и чувствующий, что все его благие намерения ни к чему не приводят («хотели, как лучше, а получилось, как всегда»), что те люди, ради которых он все это делает, – на самом деле совсем не те роботы, работу которых он, якобы, оптимизирует. Предсмертный выкрик Гитлера: «Германия оказалась недостойной меня!» – конечно же, характеризует прямую личную патологию злодея[4], но ведь многие руководители при своих неудачах испытывают сходные чувства. Властителю лучше не замечать реальность, тогда у него будет создаваться ощущение, что его решения имеют какое-то значение.

Во-вторых, наблюдается психическое расщепление – двойственность поступков, действий, одновременное сосуществование чувств, намерений и мыслей противоположного характера. Констатация такого состояния у самих себя властители прикрывают красивой фразой: политика – это искусство возможного. (А в искусстве двойственность и противоречивость не просто возможны, они необходимы – см. Аллахвердов, 2001). Но зато поведение других властителей уже прямо оценивается ими как политика двойного стандарта. В советское время был популярен анекдот, когда бабушка жалуется врачу, что она говорит одно, думает другое, а делает третье, врач же в ответ заявляет: «Ну, бабушка, мы от марксизма не лечим». Сейчас выяснилось, что марксизм здесь не при чем. Это типичная позиция любой власти, манипулирующей своими подданными.

И, наконец, в-третьих, эмоциональное отупение. Властитель подданным – не товарищ. Невозможно сочувствовать людям, лишенным сознания, – без сознания нельзя чувствовать. Пример: немного лет тому назад в нашей стране вдруг объявили – давайте сделаем зарплату министрам в сотню раз выше, чем обычным людям, иначе, мол, бедные министры вынуждены брать взятки, или откаты. Очевидно: если у нас столь морально нечистоплотные министры, то их гнать надо со всех постов, а не повышать зарплату. Да, они и не станут вдруг после повышения зарплаты морально чистоплотными, а просто повысят размер взяток. Поэтому такое объяснение (а, кстати, не само по себе повышение зарплаты) вызывает гнев и раздражение нормального человека. Но власть об этом не думает. Эмоциональные переживания властью не воспринимаются.

Взгляд на людей как на лишенных сознания роботов заставляет даже самых честных и толковых правителей играть психопатологические роли. Природа власти вынужденно толкает людей, названных политической элитой, на путь психопатологического развития личности. Психологам и так хорошо известно, что политики сильно переоценивают и свое личное влияние, и влияние принятых ими решений на реальные социальные процессы. Пора задуматься о помощи этой элите, потому что ее представители (при, как уже отмечалось, не слишком высоком IQ) могут не суметь вовремя свернуть с навязанного им патологического пути.

Россия за последние 15 лет еще раз показывает миру, куда никому не следует идти, что, по ехидному высказыванию П.Я.Чаадаева, сделанному аж два века назад, вообще является миссией нашего отечества. Вначале мы, якобы, извратили социализм, а теперь, вроде бы, старательно извращаем капитализм. Но ни Россия, ни россияне не виноваты в этих кажущихся извращениях. Мы просто слишком буквально восприняли объявленную идеологию, поверили в ее осуществимость. Россия, обладая одной из самых лучших образовательных систем в мире, будучи по своему гигантскому пространству, по запасам полезных ископаемых и т.д. потенциально самой богатой страной Земного шара, но, утратив неписаные традиции капиталистической жизни, явным образом показывает, куда на самом деле эти идеалы ведут. Ибо тут же выяснилось, что при буквальном понимании это совсем не то, чего бы хотелось достигнуть.

Россия не может идти ни западным, ни восточным, ни, тем более, самобытным путем, ибо все эти пути бесперспективны. Западный путь ведет к упадку духовности, восточный – к отходу от достижений цивилизации, самобытный – назад, в прошлое, в очередную пропасть. И все же ситуация отнюдь не безнадежна. Просто надо искать принципиально новые идеи (не только для России, но и для Запада, и для Востока). И, конечно, помнить, что строить новые утопии весьма опасно, поскольку любые предполагаемые той или иной группой социальные идеалы при своем воплощении легко превращаются в свою противоположность. Поэтому новые идеи должны опираться на психологическую теорию.



[1] Если быть корректнее, в США при поступлении в колледж используется тест SAT, который хотя и высоко нагружен по фактору интеллекта, но все же интерпретируется как тест учебных достижений. Однако это не отменяет сказанного. Уже в работе Д.Саймонтона (Simonton, 1976) было показано, что если интеллект выше некоторого оптимума, то карьерные успехи в политике начинают заметно снижаться.

[2] Удачный термин, предложенный М.М.Решетниковым.

[3] Человек, воспринимающий других людей лишь в качестве автоматов для выполнения собственных намерений, не может быть значительной личностью.

[4] Не ясно только, как он представлял себе достойную Германию. Ведь сам же еще в начале своей карьеры писал: «Восприимчивость массы очень ограничена, круг ее понимания узок» и т.д. и т.п. (цит. по Зимбардо, Ляйппе, 2000, с.31).

 

Молчание ягнят

Психология виновата перед обществом в том, что ее концепции не оказали сколь-нибудь заметного влияния на социальные процессы в мире. Исключения подтверждают правило. Наиболее значимое воздействие на поведение людей, пожалуй, оказала теория эмоций У.Джеймса, ныне считающаяся опровергнутой. По Джеймсу, эмоции есть следствие моторных проявлений, т.е., мы плачем не потому, что нам грустно, и смеемся не потому, что нам весело, а, наоборот, мы грустим, потому что плачем, и веселимся, потому что смеемся. В итоге люди в Европе и в Северной Америке, как правило, даже не догадываясь о теории Джеймса, стали чаще улыбаться в надежде, что жизнь от этого станет радостнее. Но вряд ли такое влияние отвергнутых психологических теорий может говорить о существенной роли психологии в обществе. З.Фрейд, как утверждает С.Пинкер (Pinker, 1994, P.23), сумел попасть в десятку самых цитируемых в настоящее время авторов (пропустив вперед Маркса, Ленина, Библию, Шекспира, Платона и Аристотеля). Однако и он более вдохновил художников, чем общественных и политических деятелей. Впрочем, не стоит обвинять конкретных устроителей общественной жизни, что они никак не отреагировали на построения Фрейда, коли сами психологи в своем большинстве уверены: Фрейд построил скорее мифологию, чем научную теорию (пусть даже многие и признают при этом, что он все-таки обнаружил реальные и весьма тонкие механизмы психики).

Психология потому не смогла проявить себя, что оказалась не способной решить важные вопросы и разделилась на множество не согласованных друг с другом взглядов. Как политики могут доверять какой-нибудь психологической теории, если теорий много и все они противоречат друг другу? Никто не знает, что такое сознание и как оно может делать свободный выбор, никто не знает, что такое личность и как она может быть активной. Большинство психологических школ (от бихевиоризма и психоанализа до когнитивизма) трактуют человека как автомат по переработке информации, не осознающего реальных причин, управляющих его поведением. Убежден, что методологический плюрализм в психологии, ныне столь популярный, никуда психологию не продвигает, поскольку в принципе никуда не направлен.

К сожалению, психологи боятся делать реальные выводы даже из того, что знают. Приведу пример. У.Джеймс в конце XIX в. сформулировал «закон диссоциации образа при изменении сопровождающих элементов». Закон гласил, что сознание, в первую очередь, выделяет в предъявленном объекте те качества, которые отличают его от других объектов, сопровождающих его предъявление (Джемс, 1914). В XX в. психолингвисты также отметили, что смысл слова осознается только в противопоставлении к каким-либо другим возможным вариантам понимания. Поэтому, например, термин «акустическая гитара» появился только с появлением электрической гитары, а, Первая мировая война стала первой только после начала второй. Переносим это рассуждение на социальные процессы: для того, чтобы, какую-то группу признать своей, человек вначале какие-то другие группы оценивает как чужие. Иначе говоря, понятие «мы» формируется только через понятие «они». Этот вывод при исследовании студенческих групп экспериментально подтверждают В.С.Агеев и А.А.Теньков и называют «эффектом отрицательной асимметрии начальной самооценки» (см. «Общение и оптимизация..., 1987, с.182). Отсюда ясно, почему благородный призыв Рассела-Эйнштейна признать себя принадлежащими к роду человеческому, и забыть обо всем остальном, психологически не осуществим, ведь понятная оппозиция возникнет, разве лишь, в случае появления инопланетян.

Самоидентификация с другими людьми по любому явно выраженному признаку (по крови, языку, конфессии, росту и т.д.) психологически невозможна без оппозиции к тем, кто этим признаком не обладает. При отождествлении себя с какой-либо социальной группой (например, с этносом) человек может рационально обсуждать, почему он относит себя к данной группе, но на самом деле он, прежде всего, не всегда осознавая это, отрицает свою принадлежность к другим подобным группам. Например, чтобы осознать себя русским, вначале необходимо отстраниться от тех, кто русским не является. В противном случае не произойдет национальной самоидентификации. Выделение признака, позволяющего признать себя человеком той или иной национальности, является лишь рационализацией неосознанно сделанных отторжений. Потому сами признаки позднее могут пересматриваться. Устойчива же только не в полной мере осознаваемая оппозиция «я не такой, как они». Но почему психологи обо всем этом молчат? Определять национальность по «чистоте породе», как йоркширских свиней (сравнение П.Сорокина), т.е. по национальной принадлежности родителей, столь популярный даже в развитых странах, – это архаический способ мышления, весьма сомнительный с точки зрения генетики и совершенно немыслимый этически. На каком основании кому-либо можно запретить считать себя русским, французом или китайцем? А сказанное ведь сразу обостряет проблему толерантности: как научить себя уважать тех, кого заведомо признаю чужими? Как чужих посчитать не противниками, а столь же славными, но другими?

Психологи отлично знают роль символов в культуре. Но вот Россия утвердила собственную символику: имперский герб, флаг февральской революции и музыку советского гимна. Как психологически должен восприниматься этот конгломерат? Что он символизирует? И снова психологи молчат. Совсем недавно был популярен поиск нового символа – национальной идеи. При этом никто даже не обсуждал, в оппозиции к чему должна восприниматься эта национальная идея: в оппозиции к идеям всего человечества, к другим национальным идеям, к прошлой национальной идее России, или искомая национальная идея должна противопоставляться национальным чувствам. Психологи же никак профессионально не отозвались на призывы к этому поиску. А ведь заранее понимали, что если мы ищем невесть что, то и получится невесть что, скорее всего, нечто среднее между «православие, самодержавие, народность» и «советская власть + электрификация всей страны + химизация народного хозяйства».

Психологи больше умеют, чем знают. Но и их умения мало используются. Например, разработаны и апробированы технологии взаимодействия в конфликтной ситуации, ориентированные не на силовое давление, а на понимание и сотрудничество. Но эти технологии не поддержаны соответствующими социальными институтами, а потому их редко используют и в реальной политической борьбе, и в семейной жизни. Не удивительно, что человек начинает отстаивать свои интересы и ценности так, как умеет, – манипуляциями и силовыми методами. Такой способ решения проблем, по-видимому, даже сегодня принимается большинством человечества как чуть ли не единственно возможный. Однако психологи, как никто другой, знают, что временный силовой выигрыш в долгосрочной перспективе абсолютно не эффективен. Ведь проигравший – тоже человек, обладающий свободой воли, а потому он не прощает, когда его свободу насильно ограничивают. Проигравшая сторона начинает копить силы, чтобы изменить ситуацию и в подходящий момент поставить в униженное положение победителя. А потому в долгосрочной перспективе, как правило, силовые победы оборачиваются поражением. История учит, что уже спустя 20-40 лет после победы в войне победители обычно отстают в своем развитии от проигравших. Силовые методы как локальный прием иногда неизбежны, например, в случае непосредственной угрозы жизни, когда требуется действовать быстро и решительно, но они никогда не решают глобальных проблем. Накопленные в прошлом обиды спустя годы и даже века будут переживаться сильнее, чем непосредственно в момент нанесения обиды, – ведь, утратив свою непосредственность, эти обиды становятся более иррациональными. Отсюда понятно, что силовыми методами невозможно ни избавиться от экстремизма и терроризма, ни решать другие сложные человеческие проблемы.

Особенно опасен по последствиям выигрыш путем манипулирования сознанием. Рано или поздно он будет осознан как откровенный и наглый обман, за который обязательно придется расплачиваться самим манипуляторам или их потомкам. Конечно, если начать манипулировать сознанием в самом раннем возрасте, то люди привыкают к манипуляциям. Но это еще страшнее. Ведь зачастую при этом утрачивается человеческое достоинство или интеллектуальные способности. Так, под мощным воздействием компьютерных игр, клиповой и рекламной видеопродукции, создающих жестко структурированную картинку на экране, сегодняшние дети начинают терять собственное умение самостоятельно организовывать свои зрительные впечатления. Неужели мы хотим, добиваясь тактических успехов в воздействии на подрастающее поколение, воспитать людей, способных лишь загубить предшествующие достижения культуры и цивилизации?

Но сообщество психологов молчит. Неужели потому, что, околпаченные постмодернизмом, методологическим анархизмом и иже с ними, вообще не верят ни в истинность своих знаний, ни в эффективность с таким трудом добытых умений?

В одной из интерпретаций первых фраз «Слова о полку Игореве» по Древу жизни между Волком (корнями) и Орлом (небом) «растекалась» Белка, передавая информацию (поток брани) от одного к другому. Сегодня в положении такой белки оказались психологи, пытающиеся соединить в одно целое низменные потребности организма и высокие духовные ценности человека. Их не слушают ни политики и экономисты, обслуживающие, главным образом, волка, ни поэты и пророки, летающие рядом с орлом. А в итоге волки сами по себе лают, а орлы сами по себе летают. И всегда найдутся психологи, персонально обслуживающие вой волков, и психологи, обеспечивающие полет орлов. Когда одни психологи на основании своих исследований говорят одно (например, о вреде рекламы), то всегда найдутся другие психологи, которые на основании иных исследований скажут совершенно противоположное. И волки, и орлы доверяют только своим психологам. А психологи, преодолевая возникающий когнитивный диссонанс, называют это свободой мысли, отказом от тоталитарной идеологии и объясняют принципиальным плюрализмом психологической науки.

Куда ж нам плыть?

И все же психология в изучении сознания продвинулась далеко вперед. Сегодня становятся более понятными законы, которые управляют работой сознания (см., например, Аллахвердов, 1993, 2000). Особенно явственно выделяются две тенденции.

Первая тенденция. Сознание конструирует свое представление о мире и побуждает человека жить по законам этого своего мира. В субъективном мире сознания все детерминировано и взаимосвязано, все наполнено смыслами. Сознание при этом всячески стремится подтверждать те представления, которые имеет. Психологи часто говорят: мы видим только то, что понимаем, мир в нашем восприятии всегда искажается до узнаваемости, из памяти вытесняется то, что не соответствует нашим ожиданиям. Сознание так управляет неосознаваемыми процессами, что умудряется сглаживать многие возникающие противоречия между имеющимися представлениями и опытом. И даже устойчиво повторяет свои ошибки в самых простых задачах (например, арифметических или мнемических) как бы доказывая самому себе правильность своих предшествующих действий. Так, люди упорно делают одни и те же опечатки (вероятность повторения опечатки в том же самом слове – именно опечатки, а не орфографической ошибки – в 6 раз выше, чем в другом слове). Или неправильно произносят некоторые слова, хорошо зная, тем не менее, как на самом деле их надо произносить. Подавляющее большинство людей считает себя хорошими, умными, добрыми, знающими все самое важное о мире, и т.д. Сознание всячески стремится подтвердить это свое представление. Поэтому, например, человек обычно объясняет собственные успехи своими достоинствами, а неудачи – случаем, обстоятельствами, невезением и т.д. (Ежели человек изначально считает себя неудачником, то, наоборот, уже успехи будут оправдываться случаем).

Итак, одна из двух главных жизненных потребностей, создаваемая сознанием и образующая смысл существования человека, – доказать самому себе, что и мир такой, как он полагает, и сам он именно такой, как он о себе думает. И только при подтверждении правильности своей позиции человек испытывает подлинное эмоциональное удовлетворение. Счастье, говаривал Сент-Экзюпери, это когда тебя понимают…

Великую роль в поддержке самооценки играет социум. Человека всегда принимали и уважали в его ближайшем окружении. В культуре стихийно складываются и обеспечивающие эту тенденцию сознания социальные механизмы – например, семья. Однако в возникающем сейчас глобальном мире, где человек получает гигантское количество информации, постоянно перемещается, встречается в сотни раз с большим количеством людей, чем его родители, ему становится нужна и глобальная поддержка. Да и семья как социальный институт сегодня не выглядит столь уж прочным. А специально разработанные общественные механизмы обеспечения поддержки и понимания мыслей и чувств человека отсутствуют. А ведь человек может быть уверен в востребованности себя как личности только тогда, когда чувствует, что его понимают. Власть, признающая наличие сознания у людей, им подчиненных, должна, в первую очередь, учитывать данную тенденцию. Но она пока действует в строго противоположном направлении. Ведь власть дает одну из самых поразительных возможностей почувствовать собственную значимость. Представители власти, скорее, доказывают самим себе, что они нужны людям. А это привораживает. Потому, если верить слухам, Н.С.Хрущев любил повторять: «Власть слаще бабы». Обычно все говорят о властителях: какой у них сложный труд, тяжелая жизнь, страшное нечеловеческое напряжение. Но одновременно воспринимают, чуть ли не как подвиг, когда они добровольно слагают с себя свои полномочия.

Чувствуя тотальное непонимание власти, люди способны начать искать способы «достучаться» чуть ли не до всего человечества, увидеть представленность своих ценностей и в политических декларациях, и в СМИ. Стоит ли удивляться организации ТВ-шоу террористами – чем красочнее картинка на экране и чем дольше ужасаются произошедшим все люди, тем реально больше надежды у террористов на понимание. Ведь, в конце концов, полагают они, должно же человечество задуматься, почему мы идем на столько жертв! Отсутствие продуманной системы социальных институтов понимания людьми друг друга становится особенно опасно.

Сознание так устроено, что человек неизбежно отождествляет нетождественное, в частности, отождествляет самого себя с какой-либо группой людей. Поскольку люди, принадлежащие к одной культуре, к одной социальной группе искажают реальность более-менее сходно, постольку эти искажения их и объединяют. Чувство «я такой же, как и другие» создает скорее иллюзию взаимопонимания, чем подлинное понимание, но без этого чувства социальный контакт затруднен, если вообще возможен. Культура всегда пыталась найти способ достижения взаимопонимания между людьми. Но чаще находила его не в рациональных построениях, а в религии. Однако религиозная вера опирается именно на веру, а не на опыт или рациональные убеждения – если бы религию можно было доказать, вера была бы не нужна. Никакой опыт не может вступить в противоречие с верой, ибо вера опирается на то, что в реальном («видимом») опыте не может быть дано, так как религиозная картина заведомо описывает Невидимую Реальность. Но когда верующие совершают вместе, казалось бы, совершенно бессмысленные ритуалы, то это служит для них подтверждением – не зря же столько людей делает то же самое вместе с ними. Сознание человека обязательно приписывает смысл всему, что он делает. Поэтому участие в совместных ритуалах с необходимостью побуждает людей чувствовать, что они солидарны друг с другом, что они друг друга правильно понимают. К тому же, ритуалы дают выраженный психотерапевтический эффект. Религиозная картина мира, однако, консервативнее всех остальных картин мира, создаваемых культурой. Она почти не корректируется. Все верующие всегда искренне уверены именно в своей исходной правоте (потому мусульмане называют себя правоверными, мы называем свою культуру православной, католики в самоназвании выражают уверенность, что их единственно правильная религия просто охватывает всю Вселенную и т.п.). Все это не способствует возможности договориться. Как между разными конфессиями и культурами возможно взаимопонимание? Как, например, мусульмане должны воспринимать западную цивилизацию, целиком, опирающуюся на банковский капитал, если пророк в Коране объявил, что давать деньги в рост – страшный грех? В.С.Цаплин (2006) приводит данные: внешний долг бедных стран сегодня достигает цифры в 2,6 триллиона долларов. Между 1982 и 2003 годами, то есть за 21 год, бедный мир выплатил 5,4 триллиона долларов только за обслуживание долга, что означает: теперешний объем долга был уже дважды выплачен. Не так трудно догадаться, как мусульманские страны должны относиться к богатым странам, изнуренным от тягот помощи, оказываемой странам бедным.

Договоренность – это всегда результат рационального процесса, а не веры. Но договоренность возможна только при сходных ментальных конструктах. Конструкты меняются настолько медленно, что в конкретном социальном взаимодействии, происходящем в реальном времени, их даже не надо пытаться изменить. Просто надо принимать их как данное. Уверен, что рано или поздно общество создаст вполне рациональные социальные институты, специально направленные на поддержку существующих у людей картин мира. Иначе взаимопонимание и конструктивное взаимодействие будет невозможно.

Вторая тенденция. Сознание предназначено для того, чтобы создавать такие представления, которые адекватны миру. Пусть картина мира всегда субъективна. Пусть она содержит множество искажений. Да, это скорее шарж на реальность, чем точное изображение. И все же и здравый смысл, и многочисленные исследования показывают, что сознание стремится (и ему хотя бы частично это удается) делать свои субъективные представления все более адекватными реальности. Культура, различные социальные влияния снижают произвол в возможных вариантах построения субъективных картин. В этом охранительная функция культуры. И все-таки, разумеется, смена субъективной картины мира тоже случается – пусть трудно и с большим запаздыванием. Наблюдается даже исправление искажений, вносимых культурой в картину мира, хотя последнее происходит совсем медленно.

В культуре давно созданы образовательные системы, направленные на повышение адекватности понимания окружающего мира. Но здесь сразу возникает проблема: знания могут быть дарованы только сознанию, знаний вне сознания не существует. А поскольку власть считает, что сознания нет, то оно и никак не может понять, зачем людям нужны знания. Обычно в этом суть всех образовательных реформ, затеваемых властью. Главное – надо быстренько вбить в голову учащихся какую-то информацию, отработать у них необходимые навыки и, в конечном счете, заставить людей работать во имя искусственно созданной властью цели – например, во имя денежного наркотика. Для такой власти нужны не образованные, а хорошо наученные люди. Потому и нужен Болонский процесс – ведь это хороший способ шлифовки булыжников, к сожалению, не применимый к огранке алмазов. Ибо талантливые не созидаются по правилам. Впрочем, полностью истребить образованных людей никакая власть не в силах. По крайней мере, потому, что ее представители имеют собственных детей. А к своим детям очень трудно относиться как к роботам. Поэтому люди, облеченные политической или финансовой властью, обычно хотят, чтобы их собственные дети учились у высоко образованных педагогов.

Образовательные системы – пусть плохонько – все же как-то работают. Однако практически не существует никаких социальных институтов, направленных на повышение адекватности понимания самого себя. Общество будущего должно найти приемлемые способы корректировки самооценки. В развитых странах (и, в частности, в России) постоянно возрастает потребность в контактах с психотерапевтом, задача которого и состоит в том, чтобы человек лучше осознавал сам себя, становился адекватнее самому себе. Однако нужны общественные институты, способствующие адекватной самооценке. Об этом, хоть и немного наивно, говорил Дж. Морено, веря в возможности применения своей социометрии в качестве оценки всех людей и последующей гармонизации взаимоотношений.

Социум играет главную роль в изменении самооценки. Если социальная группа, с которой человек себя идентифицирует, задает идеал «рыночного человека», то принявший этот идеал человек будет оценивать себя через призму своей рыночной стоимости и, соответственно, стараться ее повышать. Если социум задает идеал «человека долга», то принявший этот идеал человек будет оценивать себя через призму следования заданным данной культурой или социальной группой нормативов поведения. В коллективистских культурах также часто возникает жертвенная позиция, требующая оценивать себя по степени ущемления собственных интересов ради интересов окружающих людей. Все эти и другие подобные (якобы, объективные) критерии, однако, не только не ведут к реальной проверке самооценки, но способны разрушить самоидентичность личности. Э.Фромм справедливо называет выбор таких критериев неплодотворными ориентациями характера. Если, например, сознание некоего человека выстроило для себя «рыночный» идеал и опирается на вытекающие из такого взгляда критерии самооценки, то в ситуации, когда обнаруживается, что рыночная цена этого человека вдруг упала, он отнюдь не становится более адекватным, а просто погружается в глубокую депрессию. Высокая рыночная цена реально никак не связана с добротой, нравственными и духовными ценностями, она даже весьма мало связана с умом или талантом. Социум влияет на самооценку, но влияет стихийно и далеко не всегда делает ее адекватнее.

Все существующие социальные институты решают исключительно обслуживающие задачи и почти никак не способствуют эффективной работе сознания. Грубо говоря, и политики, и чиновники занимаются совсем не тем, чем бы им следовало заниматься. Создание материальных благ – важная, но вспомогательная задача (ведь с милым сердцу обществом и в шалаше рай). Людям нужна реальная социальная поддержка. (То, что сегодня называется социальной поддержкой, – обычно всего лишь поддержка материальная). Надо конструировать специальные социальные системы, призванные поддерживать взгляды людей на мир и на себя (это будет делать их если и не счастливыми, то, по крайней мере, удовлетворенными), и на то, чтобы исправлять искажения, присущие этим взглядам (что будет делать их адекватными).

Конечно, сказанное может показаться не слишком конструктивным. Кто знает, как оценивать работу политических или образовательных систем по тому, как они учат людей понимать друг друга и самих себя? Но ведь мной предложено лишь направление движения, а не конкретные шаги по реализации выбранного курса. Процесс создания новых социальных институтов (к тому же, при обязательной и существенной переделке старых!) – сложнейшая задача. И конструировать модели будущего нужно не только собравшимся в узком кругу, пусть даже самым мудрым представителям человечества, а вместе с той молодежью, которой предстоит это будущее созидать. В нем жить и по ходу не только исправлять уже допущенные и, к сожалению, неизбежные ошибки в проектировании будущего, но и строить новые проекты. Конечно, и для организации такой совместной работы уже необходимо применять специальные психологические технологии, облегчающие и межпоколенческое, и межкультурное взаимопонимание.

И под занавес очень важное предуведомление. Давно известно, что ум и образование отнюдь не делают людей счастливыми – все помнят и название известной пьесы А.С.Грибоедова, и слова Экклезиаста: «во многом знании много печали». Две важнейших тенденции – желание быть счастливым (или хотя бы эмоционально удовлетворенным) и стремление быть адекватным – всегда находились, и будут находиться в противоречии друг с другом. А, следовательно, ни одна модель будущего не может быть идеальной. Да и научное познание человека находится в вечном движении. Абсолютная Истина так же недостижима, как недостижимо и полностью идеальное общество. Но научное знание постоянно развивается, и каждая новая эпоха улучшает наши представления (догадки) о мире. Невозможно реально строить утопии, в которых все люди всегда жили бы счастливо. Тем не менее, будем надеяться, каждая новая эпоха станет реализовывать все лучшие и лучшие сценария будущего. И речь идет не столько об осуществлении новых технологических фантазий, сколько о создании общественных условий, адекватных законам работы сознания. Пора власти осознанно отказаться от исполнения психопатологических ролей, перестать воспринимать людей как спящих бессознательных роботов и начать реально создавать условия для эффективной деятельности сознания всех людей, находящихся от нее в зависимости. При этом модели социального развития должны изначально проектироваться как потенциально изменяемые, в том числе и потому, что конструирование таких моделей опирается на вечно развивающуюся психологическую науку.

 

Литература

Акопов Г.В. Проблема сознания. Отечественная платформа. – Самара, 2002.

Аллахвердов В.М. Опыт теоретической психологии (в жанре научной революции). – СПб., 1993.

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. – СПб., 2000.

Аллахвердов В.М. Психология искусства. Эссе о тайне эмоционального воздействия художественных произведений. – СПб., 2001.

Аллахвердов В.М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. – СПб., 2003.

Анохин П.К. Философские аспекты теории функциональной системы. – М., 1978.

Арнхейм Р. Новые очерки по психологии искусства. – М., 1994.

Герриг Р., Зимбардо Ф. Психология и жизнь. – СПб., 2004,

Джемс В. Психология. – М., 1914.

Залевская А.А. Введение в психолингвистику. – М., 1999.

Зимбардо Ф., Ляйппе М. Социальное влияние. – СПб., 2000.

Зинченко В.П. Предисловие к русскому изданию // Хант Г. О природе сознания. – М., 2004.

Иванников В.А. Введение в психологию. – М., 2006.

Иванов М.В. Историческая психология личности. – СПб., 2006.

Ключевский В.О. Соч., т.3, – М., 1957.

Коган А.Б. Общие проблемы биокибернетики. // Биологическая кибернетика. – М., 1977.

Комбс А. Сознание: хаотическое и странно-аттракторное. // Синергетика и психология. Тексты. Вып. 3. Когнитивные процессы. – М., 2004, с.48-60.

Костина Г. Живи, Машук // Эксперт №40 (534), 30.10.06.

Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. – М., 1972.

Мамардашвили М.К. Необходимость себя. – М., 1996

Петровский В.А. Личность в психологии. – Ростов-на-Дону, 1996.

Общение и оптимизация совместной деятельности. – М., 1987.

Ребер А. Большой толковый психологический словарь. – М., 2000.

Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. – М., 1994.

Рубинштейн С.Л. Избранные философско-психологические труды. – М., 1997.

Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. // Психология бессознательного. – М., 1990.

Холодная М.А. Психология интеллекта. Парадоксы исследования. – М. – Томск, 1997.

Цаплин В.С. Странная Цивилизация. – М., 2006.

Швырков В.Б., Ломов Б.Ф. Предисловие. // Теория функциональных систем в физиологии и психологии. – М., 1978.

Pinker S. The Language Instinct. How the Mind Creates Language. N.Y., 1994.

Simonton D.K. Biographical determinants of achieved eminence: A multivariate approach to the Cox data // Journal of Personality and Social Psychology, 1976, 33, 218-226.

 

МЕТОДОЛОГИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ СОЗНАНИЯ

В ПАРАДИГМЕ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОГО СИСТЕМНОГО ПОДХОДА

Н.В.Беломестнова

Санкт-Петербург, Российский государственный

педагогический университет им.А.И.Герцена

 

Исследование любого явления начинается с его дефиниции и описания структуры. Вопрос о структуре сознания встал как фундаментальная проблема в работах В.Вундта (в Вундтовско-Титченеровском  структурализме) и к настоящему времени имеется модель строения сознания в современной системной парадигме (В.П.Зинченко, 1991). Но дефиниция сознания в точной родо-видовой конструкции пока еще отсутствует. Есть лишь ряд предположительных дескриптивных определений, из которых  следуют очень различные исследовательские схемы.

Московская школа психологии деятельности заложила традицию исследования сознания как деятельности личности в социальной среде (С.Л.Рубинштейн, 1946; А.Н.Леонтьев, 1975). Из подхода к сознанию как высшей формы отражения (и с главной системообразующей функцией – репрезентативной) следует методологическая программа психосемантики сознания (В.Ф.Петренко, 1988). Если принять позицию, рассматривающую сознание как систему, познающую мир путем сравнения генерируемых сознанием гипотез, то возникает экспериментальная программа, использующая техники исследования когнитивных процессов (В.М.Аллахвердов, 2000). Возможен и нейропсихологический подход к исследованию если не функций и атрибутов сознания, то его строения (Е.Д.Хомская, 1999). Если же взять за основу многослойную модель сознания, описывающую не только гетерогенный состав сознания, но и его функции (регулятивно-оценочную, генерирующую и рефлексивную), то должна быть сформирована и соответствующая схема исследования, включающая все его (сознания) компоненты и функции (В.П.Зинченко, 1991).

В наших работах развивается подход к психике и сознанию в их естественно-системных детерминантах (Н.В.Васильева, 1999, 2000; Н.В.Беломестнова, 2006) и обосновывается модель психики, соответствующая строению биологических систем, на субстрате которых она возникла. Но и сознание должно в общей конфигурации (принципах организации) соответствовать строению породившей его психики, как общие принципы организации нервной системы имеют место и в строении психической деятельности (Л.М.Веккер, 1974, 1976, 1981). Из этого и следует предлагаемая методология исследования сознания.

В методологии современного психологического исследования обязательным и общепринятым является системный подход (Б.Ф.Ломов, 1975, 1984; Д.Н.Завалишина, В.А.Барабанщиков, 1990; В.А.Ганзен, 1984; М.С.Роговин, 1977). И, несмотря на признание нечеткости его оформления в реальном психологическом эмпирическом или методологическом исследовании (В.П.Зинченко, 1991; А.Раппопорт, 1994), применение его в анализе психических явлений интенсифицируется не только в теоретических изысканиях (А.С.Горбатенко, 1994; Н.В.Васильева, 1999; В.А.Барабанщиков, 2002, 2003), но и в практике (Н.В.Беломестнова, 2006).

По нашему предложению (Н.В.Беломестнова, 2005), системный подход при исследовании сложноорганизованных развивающихся систем необходимо предполагает их анализ в категориях  дефиниции системы, её компонентов, её структуры, её системообразующей и системоформирующих функциях, её атрибутах (свойствах), интегрирующих (интегративных) механизмах, её генезисе, принципах и закономерностях эволюции (развития). Естественно, что исследование сознания как системы, производной от психики, должно было бы соответствовать этим категориям. Но такая подробная разработка программы – дело ближайшего будущего. А сейчас попробуем предположить общую схему строения сознания, соответствующую строению психики.

Несмотря на наличие многих моделей строения психики, рассмотренных нами в другой статье (Н.В.Беломестнова, 2005), мы доказываем её структуру, имеющую своим прототипом триаду Аристотеля – познание, чувства, воля. И не авторитет Аристотеля тому причиной, а логика естественно-системного подхода, подтвердившего его прозрение. В модели Л.М.Веккера эта триада обрела следующий вид: когнитивные образы и процессы; эмоциональные состояния; регуляторно-волевые процессы (психомоторные); объединяют, связывают в целое эти три блока так называемые «сквозные» процессы – внимание, память, речь, сознание. В нашей модели уточняется и детализируется эта структура, причем воля выводится за пределы регуляторно-волевого блока (который стал называться просто психомоторным) и помещается в блок интегрирующих (интегративных) механизмов («сквозных» по Веккеру). И тогда репрезентативный (когнитивный) блок психики порождает такой компонент сознания, как субъективную картину мира, и интеллект как компонент индивидуальности. Эмоциональный (аффективно-оценочный) блок генерирует аксиологическую составляющую сознания и мотивационную компоненту индивидуальности. А психомоторный блок производит субъектно-деятельностную часть сознания и направленность личности. Речь является интегративным механизмом, обеспечивающим целостность функционирования сознания.

В строении речевого знака (слова, понятия) можно проследить некоторые аналогии, возможно, отражающие эту структуру. Имеется ввиду треугольник Фреге. Тогда сигнификат и денотат, объединяемые категорией значения, отражают когнитивную составляющую; аффективный блок порождает коннотат. А незанятое место моторных процессов, видимо, и нет необходимости чем-то наполнять, если учесть, что слово в его сигнификативной функции уже выполняет регулирующую и порождающую деятельность человека роль.

Явно видно и соответствие предлагаемой схемы ранее описанной модели В.П.Зинченко, за исключением слоёв сознания. Слои оказываются его компонентами.

Отсюда и разнообразные исследовательские программы, описанные в начале текста, занимают свое место. Когнитивный аспект сознания экспериментально изучается «психологикой» В.М.Аллахвердова. Психосемантика сознания школы В.Ф.Петренко строит аксиологически-коннотативную часть. А конативный, деятельностный аспект разрабатывается психологией деятельности.

Применение такой схемы анализа (когнитивный, аксиологический и конативный аспекты) позволяет довольно полно описывать все явления, имеющие отношение к сознанию, например, культуроспецифичный менталитет (Н.В.Беломестнова,  2006).

 

Литература

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс (Экспериментальная психологика, т.1).  — СПб.: «Издательство ДНК», 2000.

Барабанщиков В.А. Б.Ф.Ломов: системный подход к исследованию психики //Психологический журнал, т.23, №4, 2002. С.27-38.

Барабанщиков В.А. Системная организация и развитие психики //Психологический журнал, 2003, т.24, ..№1. С.29-46.

Беломестнова Н.В. Постановка психофизической проблемы //Ананьевские чтения  – 2006. Материалы научно-практической конференции /Под ред. Л.А.Цветковой, А.А.Крылова. – СПб.: Изд-во СПб университета, 2006. – С.57-59.

Беломестнова Н.В. Системный подход в психологии // Вестник Оренбургского государственного университета, 2005, №10. С.43-54.

Беломестнова Н.В. Диахронический принцип типологии культур (естественно-системные детерминанты дифференциации культур), часть 1 //Философские науки, 2006, №1, С.81-92.

Беломестнова Н.В. Диахронический принцип типологии культур (естественно-системные детерминанты дифференциации культур), часть 2 // Философские науки, 2006, №2, С.84-94.

Беломестнова Н.В. Системный подход в судебной экспертизе технологий манипуляции сознанием //Психологическая безопасность, устойчивость, психотравма: Сборник научных статей по материалам Первого Международного Форума (Санкт-Петербург, 5-7 июня 2006г.) /Под общ. Ред. И.А.Баевой, Ш.Ионеску, Л.А.Регуш, С.А.Чернышевой. – СПб.: ООО «Книжный Дом», 2006. С.211-213.

Васильева Н.В. Некоторые системные принципы структуры психики и функций головного мозга //Психолого-педагогические проблемы развития личности в современных условиях: Тезисы докладов межвузовской научной конференции, Санкт-Петербург, 18-20 мая 1999. - СПб.: Изд-во РГПУ им.А.И.Герцена, 1999. С.23-25.

Васильева Н.В. Структура психики как проявление принципов строения  самосохраняющихся систем //Психология человека: интегративный подход: Сборник научных статей. - СПб.:  Изд-во РГПУ им. А.И.Герцена, 2000. с.18-32.

Веккер Л.М. Психические процессы. - Л.: ЛГУ. Т. 1, 1974. Т. 2, 1976. Т. 3, 1981.

Ганзен В.А. Системные описания в психологии. - Л.: ЛГУ, 1984.

Горбатенко А.С. Системная концепция психики и общей психологии. - Ростов-на-Дону:  Изд-во Рост. педагог. ун-та, 1994.

Зинченко В.П. Миры сознания и структура сознания // Вопросы психологии, 1991, N2. С.15-36.

Зинченко В.П. Системный анализ в психологии? // Психологический журнал, т.12, 1991, N4. с.120-138.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. - М., 1975.

Ломов Б.Ф. Методологические и  теоретические  проблемы психологии - М.: Наука, 1984.

Ломов Б.Ф. О системном подходе в психологии // Вопросы психологии, 1975, N2. С.31-45.

Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. - М.: Изд-во МГУ, 1988.

Принцип системности в психологических исследованиях / Ред. д.псх.н. Д.Н.Завалишина, к.псх.н. В.А.Барабанщиков. - М.: Наука, 1990.

Раппопорт А. Системный подход в психологии // Психологический журнал, т.15, 1994, N3. С.3-16.

Роговин М.С. Структурно-уровневые теории в психологии: Методологические основы. - Ярославль: ЯрГУ, 1977.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. - М.: Учпедгиз, 1946.

Хомская Е.Д. Сознание как проблема нейропсихологии // Вестник МГУ, сер.14, 1999, вып.4. С.3-19.

 

СОЗНАНИЕ И СОЦИАЛЬНОЕ

С.И.Голенков

Самарская гуманитарная академия

 

Рассмотрение сознания в качестве социального феномена имеет давнюю традицию. Начиная с Маркса сознание трактуется как эффект совместного существования людей. К настоящему времени в этом направлении накоплен солидный материал, который требует своего осмысления. Данная работа имеет своей целью обосновать тезис, что связь сознания и социального более глубокая и более фундаментальная, нежели просто «эффект игры  отношений в реальных общественных системах» (Мамардашвили, 1992, с.267). Социальное здесь понимается как совместное существование людей друг с другом (См.: Нанси, 1991, с.91; Голенков, 2002, с.8; Нанси, 2004, с.71-72). Вглядимся в «социальное-совместное» более пристально, пытаясь разобраться в том, что позволяет существованию-вместе быть человеческим, а не природным, феноменом.

Совместность существования, прежде всего, говорит о существовании вместе, о существовании вместе множественного, поскольку единичное существовать вместе не может не только по определению, но и по существу. Для совместного существования необходимо Одно и Другое, даже если это Другое есть простая копия Одного. Совместное существование Одного и Другого являет, прежде всего, различие мест, в которых каждый из них существует. Совместность, таким образом, представляет собой совмещение Одного и Другого в одном месте, вмещающем в себя места существования Одного и Другого. Однако это вмещение не есть простая расположенность рядом-друг-с-другом, но расположение относительно-друг-друга. Простое рядом-друг-с-другом собственно и не требует никакого совмещения, поскольку Одно и Другое в таком расположении безразличны, индиффернентны друг к другу. В состоянии друг-относительно-друга безразличия уже нет. Одно и Другое в нем находятся в напряженной связи симпатии или антипатии, союза или борьбы, согласия или протеста. Что представляет собой эта связь? По своей сути она есть держание различного. Это держание в себе содержит два момента.

Первый момент говорит о том, что удерживаемые различные Одно и Другое небезразличны друг другу. Они нуждаются друг в друге, не могут друг без друга, даже если эта нужда проявляется в виде «борьбы на уничтожение». В этом удержании существование Одного и Другого согласовано, как согласованы между собой должны быть вопрос и ответ, если последний есть ответ на поставленный вопрос. Согласованность, повторяю, не обязательно должна быть феноменально представлена согласием «Да? - Да!», она также существует и в виде разногласия «Да? - Нет!». Согласие и разногласие есть просто разные модусы реализации согласованности. Каколво существо этой согласованности в этом держании различного?

Понять согласованность различного в их со-существовании можно, если представить само держание как принятие-в-себя, как совмещение. Принятие-в-себя (совмещение) есть разрешение некоего посыла (или отсылки), который  Одно отсылает Другому, и, соответственно, Другое в свою очередь отсылает Одному. Собственно эта система отсылок Одного к Другому и Другого к Одному и образует некую структуру, соотносящую Одно с Другим в их бытийной совместности. Сама эта структура не есть статическая связь Одного с Другим, но есть событие со-отнесения, есть случание со-ответствия.

Второй момент совместного бытия Одного и Другого раскрывает держание различного как со-держание, как то, что удерживает в совместности различное. В философской традиции то, что держит различное называется «формой». Форма - это то, что держит, а то, что удерживается есть содержание. Именно форма дает содержанию быть. «Formaolatesserei» - говорили древние. Форма в нашем случае есть структура, которая собой удерживает вместе различное. И здесь надо форму брать не как статичную структуру, но как структуру, реализующуюся замыканием друг на друга системы отсылок. Сама эта система отсылок может быть рассмотрена как смысл совместного бытия Одного с Другим (См.: Конев, 2006, с.46-47).

Эти достаточно абстрактные рассуждения были необходимы, чтобы показать, что социальность-совместность возможна только как связь смысловая. Сама трактовка общественной связи Одного с Другим (в смысле одного человека с другим человеком, меня с Другим) как связи смысловой берет свое начало в понимающей социологии Вебера, в феноменологии Гуссерля и феноменологической социологии Щюца. Здесь важно подчеркнуть то обстоятельство, что социальное отношение (которое здесь было представлено феноменом «относительно-друг-друга») возможно только как реализация смыслопорождения и смыслосуществования, то есть в «присутствии» сознания. Это с одной стороны. А с другой стороны, важно было показать, что сама «жизнь» сознания, существование смысла как эффекта сознания, возможно только в поле феномена «относительно-друг-друга». И еще одно, пожалуй, самое важное. Необходимо представить смысл и отношение («относительно-друг-друга») как две стороны, как два эффекта реализации сознания. И если тезис о том, что смысл есть эффект сознания, понятен, то в случае с отношением не все так очевидно.

В философии прошлого столетия Сартром была предпринята в целом успешная попытка обоснования отношения как феномена сознания. Такое понимание отношения было развито им в его фундаментальной работе Бытие и Ничто (Сартр, 2000). «Существует ли в повседневной реальности, - задается вопросом Сартр, - первоначальное отношение к другому, которое может быть постоянно рассматриваемо и которое, следовательно, может открыться мне без всякой ссылки на религиозное или мистически непознаваемое?» (Сартр, 2000, с.277). Рассматривая повседневное явление Другого, Сартр приходит к выводу, что таким первоначальным отношением выступает взгляд.

Понятие взгляда у Сартра двойственно, что представлено у него двумя терминами: восприятие и отношение. Термин восприятие (взгляд как восприятие) им используется в тех местах, где рассматриваются существенные характеристики взгляда. Там, где речь идет об интерпретации того, что представлено взглядом, он пользуется термином отношение (взгляд как отношение). Эти два значения взгляда нужны Сартру, чтобы различить разные стороны существования взгляда в качестве феномена, который открывает существование Другого. С одной стороны, взгляд позволяет воспринимать существующий мир как объект; с другой - постигать что существующего мира, которое зависит от устройства и способностей постижения самого взгляда. Однако в русле нашего рассмотрения это терминологическая двойственность не просто отражает разные уровни анализа существования с Другим, но фиксирует амбивалентную природу самого взгляда. Остановимся на этом моменте подробнее.

Взгляд-восприятие, по Сартру, имеет нерефлексивную природу. Он отмечает, что восприятие Другого происходит «вне познания, даже если последнее мыслится в неясной и невысказанной форме типа интуиции» (Сартр, 2000, с.276). Одновременно восприятие Другого во взгляде открывает также нерефлексивно и мое собственное существование (Сартр, 2000, с.283-285). Другой важной особенностью взгляда-восприятия является возникновение особой сферы трансцендентного со своим пространством и временем, где развертывается вся драматургия сосуществования с Другим (Сартр, 2000, с.288-293). Взгляд-отношение у Сартра определяет особенность «взаимодействий» с Другим в сфере трансцендентного. Выявляя, какие изменения вносит в мир присутствие Другого, он отмечает, что совокупность моментов мира, в котором происходит встреча Другого, имеет двойную и обратную детерминацию. С одной стороны, эта совокупность моментов, в которой присутствует Другой и которую я воспринимаю, имеет объективный характер. Она создается именно присутствием Другого, а потому не зависит от меня. Но, с другой стороны, поскольку именно я воспринимаю эту совокупность моментов присутствия Другого, поскольку Другой находится в поле моего восприятия, сама совокупность этих моментов имеет свое начало и во мне. Эту совокупность моментов в мире, которая складывается присутствием Другого, Сартр называет ситуацией (Сартр, 2000, с.282). Таким образом, взгляд одновременно является и феноменом смысла (уже на уровне нерефлексивного восприятия) и феноменом связи (в качестве системы отсылок двойной детерминации, т.е. как ситуация). Что позволяет взгляду одновременно быть и феноменом смысла и феноменом связи? Или иначе, чем должен быть взгляд, чтобы вводить в мир существования с Другим и смысл и связь?

Напомню, что, согласно Сартру, во взгляде Другого я узнаю о своем существовании, но это узнавание не является познавательной процедурой. Это узнавание является определенным (стыд, гнев, гордость и т.д.) переживанием одновременности присутствия друг к другу, которые всегда в своем присутствии являются присутствиями-по-отношению-к. Взгляд есть переживание, точнее, определенное переживание, в котором мне нерефлексивным образом открывается ситуация сосуществования с Другим. Бытийной структурой взгляда как переживания, в которая производит двойной эффект его существования (как смысла и как связи), является структура «быть-увиденным-другим». Содержание этой структуры раскрывается Сартром следующим образом. Отмечая особенность восприятия Другого, Сартр пишет, что восприятие как «моя существенная связь с другим-субъектом должна приводиться к моей постоянной возможности быть увиденным другим» (Сартр, 2000, с.280) Именно открытие моего бытия-объекта для Другого и через это открытие я должен уметь постигнуть его присутствие бытия-субъекта. «Ибо так же, как другой является для меня-субъекта вероятным объектом, я могу открыть себя на пути к тому, чтобы стать вероятным объектом только для определенного субъекта» (Сартр, 2000, с.280). Это отношение, которое Сартр называет «быть-увиденным-другим», представляет собой «нередуцируемый факт, который нельзя вывести ни из сущности другого-объекта, ни из моего бытия-субъекта» (Сартр, 2000, с.280). Таким образом, сущность восприятия Другого как особого отношения «есть моя постоянная возможность быть увиденным им, то есть постоянная возможность для субъекта, который меня видит, замениться объектом, увиденным мной. “Быть-увиденным-другим” является истиной “видеть-другого”» (Сартр, 2000, с.280). «Быть-увиденным-другим» составляет существо взгляда в качестве изначального отношения с Другим. Иными словами именно эта структура позволяет взгляду выступать фундаментальной смысловой связью с Другим. Истина отношения к Другому состоит в том, что это отношение есть конкретное и повседневное отношение, которое я испытываю в любой момент, поскольку в любой момент «другой смотрит на меня» (Сартр, 2000, с.280). Именно эта связь, согласно концепции Сартра, должна создать основу для всякой теории Другого.

Можно вполне определенно констатировать, что Сартр аналитикой взгляда решил проблему связи сознания с социальным бытием. Сделал он это на уровне феноменологической рефлексии. Но интересно было бы проследить как феномен взгляда реально «работает» в истории, в общественной жизни, так сказать, эмпирически. Особенно рельефно социообразующая сила взгляда им показано в работе Рождение клиники (Фуко, 1998). В этой работе он ведет речь о медицинском взгляде, однако полученные им результаты могут быть распространены на взгляд вообще.

Воспроизведу по-необходимости схематично механизм «порождения» взглядом социальных структур. Прежде всего, Фуко отмечает двойную оптику взгляда, в которая фиксируется различием взгляда и взора. Взгляд открыт, он конституирует и обобщает, он поверхностен и бесконечно модулирован, он спонтанно объединяется со слухом и речью. Взор же прямолинеен, направлен за грань видимого, не стеснен заблуждениями языка, он подобен указательному пальцу, ощупывающему глубину (Фуко, 1998, с.187-188). Взгляд одновременно и скользит по поверхности и проникает в глубину вещей. Он наделен полисенсороной структурой. Взгляд одновременно и осязает, и слышит «и, в довершении, но не по сути или необходимости, видит» (Фуко, 1998, с.249). Взгляд, таким образом, состоит из двух взаимодополнояющих друг друга способностей. Локальный, ограниченный поверхностью взгляд, взгляд пограничный касанию и слуху, и абсолютный взгляд, абсолютно интегрирующий взгляд, который господствует и образует весь перцептивный опыт. Двойная природа медицинского взгляда обеспечивает эффективность наблюдения, которое в клиническом опыте обладает двумя преимуществами. Это преимущество авторитета чистого взгляда, взгляда не отягченного теориями («открытая наивность взгляда») и преимущество авторитета, вооруженного всем логическим каркасом, который представлен языком. «Клинический взгляд, - отмечает Фуко, - обладает этим парадоксальным свойством слушать язык в тот момент, когда он смотрит зрелище» (Фуко, 1998, с.167).

Но этот наблюдающий взгляд, слушающий наблюдение не есть пассивность. Он не просто созерцает, он «выкраивает» то, что видит. И то, что он видением «выкраивает» и затем артикулирует в языке, по сути родственно с ним, поскольку он это выкраивает. «Наблюдающий взгляд и то, что он наблюдает, сообщаются с помощью одного и того же логоса…» (Фуко, 2000, с.169). Иными словами, взгляд наделяет смыслом то, что он наблюдает, тем самым наблюдаемое обретает смысловую форму своего существования, т.е. становится существующим.

Наконец, взгляд уже в акте наблюдения порождает социальный пространственно-временной континуум («сферу трансцендентного», по Сартру). Конечно, это не столько взгляд индивида (хотя и его не стоит сбрасывать со счетов), а множественный взгляд, который придает видимому институциональный статус. Яркий пример тому институциализация эпидемии в XVIII веке, который приводит Фуко. В это время эпидемия проеставлялась как простое воспроизведение болезни в достаточно большом количестве случаев. Само это больное количество случаев заболевания с необходимостью требовало сложного метода наблюдения. Как коллективный феномен эпидемия требовала множественного взгляда, как единичный процесс - ее необходимо было описывать с точки зрения того, что в ней есть единичного, особенного, случайного, неожиданного. От всего неточного, малообоснованного избавлялись в сети перекрещивающихся взглядов, в повторяющейся информации. В конце XVIII века, отмечает Фуко, происходит институциализация эпидемической формы опыта. В каждом финансовом округе (речь идет о Франции) врач и несколько хирургов обязывались интендантом следить за эпидемиями, могущими происходить в их кантоне. Медицинское наблюдение, дублировалось наблюдением полицейских за размещением свалок и кладбищ, за кремацией трупов и их погребением, за торговлей хлебом, мясом и вином, за деятельностью скотобоен и красилен и других вредных для здоровья местами, что в конечном счете приводило к особой организации социального пространства и времени, к появлению социальных институтов по охране здоровье и порядка в обществ. Возникновение такого рода институтов из определенной организации наблюдения блестяще показано Фуко в работах История безумия в классическую эпоху (1972) и Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы (1975).

 

Литература

Голенков С.И. Хайдеггер и проблема социального. - Самара: Изд-во «Самарский университет», 2002.

Конев В.А. Социальная философия: учебное пособие. - Самара: Изд-во «Самарский университет», 2006.

Мамардашвили М.К. Анализ сознания в работах Маркса // Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. 2-ое изд., измен. и доп. - М.: Изд. группа «Прогресс», «Культура», 1992. - С.249-268.

Нанси Ж.-Л. О со-бытии // Философия Мартина Хайдеггера и современность. - М.: Наука, 1991. - С.91-102.

Нанси Ж.-Л. Бытие единичное множественное. - Мн.: Логвинов, 2004.

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. - М.: Республика, 2000. - С.277.

Фуко М. Рождение клиники. - М.: Изд. «Смысл», 1998.

 

Сознание в контексте философии психологии

Д.М.Горновитова

Самарский государственный университет

 

Если использовать терминологию Т.Куна, то можно сказать, что психология находится в периоде «школ». В России и на Западе выходят многочисленные работы, посвященные обзору психологических школ. Так, многие авторы констатируют, что бихевиоризм утратил свои позиции, что когнитивные науки - это многообещающее направление, но только в своей собственной области, психоанализ никаким образом не соотносится с богатым экспериментальным материалом, накопленным в психологии, гуманистическая психология охватывает хотя и очень важную психологическую феноменологию, но при этом не может претендовать на статус общепсихологического направления (Прист, 2000). Каждая из этих школ выработала свое понимание сознания, но ни одна из существующих на сегодняшний день версий психологии не дает возможность изучать сознание во всей сложности его природы. Но давайте зададимся вопросом, возможно ли получить комплексное знание о человеческом сознании с помощью научного метода? Этот вопрос до сих пор остается открытым. Ясно одно: объединение психологии возможно лишь на базе единой парадигмы, а само создание такой парадигмы в свою очередь невозможно без разработки философских основ психологии. Психология не сможет стать монолитной, но вместе с тем многоаспектной наукой, если не будет создан философский фундамент психологии.

Современная психология столь разнообразна, столь раздроблена на отдельные области, что для неспециалиста было бы простительно заключить, что единый предмет здесь вообще отсутствует. Это состояние дел является результатом историко-психологического развития. Вопреки распространенному суждению, психологию ни в каком смысле не следует считать «молодой дисциплиной», хотя ее обширные экспериментальные программы и появились сравнительно недавно. Первая психологическая лаборатория, основанная В.Вундтом в Лейпциге в 1879 году, возникла лишь немногим позже подобных лабораторий в других дисциплинах. Д.Робинсон считает, что если психология молода, то она молода именно как научная дисциплина (Робинсон, 2005). Основы ее – философские, и именно к ним он обращается в поисках истоков психологии. По мнению Л.Витгенштейна философия является для психологии не только основой, так как цель философии – логическое прояснение мыслей, а теория познания есть философия психологии. По мысли Вингетштейна, психология не ближе к философии, чем любая другая естественная наука, но философия ограничивает спорную область естествознания. Она должна ставить границу мыслимому и тем самым немыслимому. Она должна ограничивать немыслимое изнутри через мыслимое. С точки зрения Витгенштейна все то, что вообще может быть мыслимо, должно быть ясно мыслимо, а все то, что может быть сказано, должно быть ясно сказано, это относится и к психологии (Витгенштейн, 1994).

«Философская психология» и «философия психологии» – это два совершенно отдельных направления, возникших на стыке философии и психологии. Основанием для их различения могут послужить различия двух парадигм – феноменологической (метафизической) парадигмы и позитивистской. В этом случае на феноменологической парадигме основана философская психология, в частности, философия сознания. К «феноменологическим» рассуждениям относятся, например, такие: «душа проста» (Платон), «сознание интенционально» (Брентано), «сознание - это свойство высокоорганизованной материи» (материалистически ориентированные исследователи), «субъект - это структура» (Лакан). По критерию демаркации К. Поппера предложения эти метафизические. Философская психология (термин Г.И.Челпанова), по мнению Б.С.Братуся, затрагивает область, пограничную между философией и психологией, где отдельные психологические исследования могут быть отражены в своем единстве, откуда мы можем обозреть психологию как единое целое, проникнуть в ее общий смысл и назначение (Братусь, 1997). В рамках позитивистской парадигмы развивалась методология науки и философия науки в том виде, в каком она была разработана критическим рационализмом и постпозитивизмом XX века (Косилова, 2006). Позитивистская или методологическая парадигма для психологии почти не разработана.

Философия психологии призвана разработать единую методологическую парадигму психологии и помочь в решении основных методологических проблем, актуальных и для психологии сознания. Одной из них является проблема демаркации и определение критериев научности, которым должно отвечать исследование сознания. Невозможность установления общепринятых критериев научности привело к тому, что во второй половине XX века «методологический анархизм» в лице П.Фейрабенда саму проблему демаркации объявляет фиктивной. Однако принятие такой позиции лишает смысла сам процесс научного поиска (см. Агафонов, 2006). Другой проблемой является невозможность отнесения психологии только к естественным наукам (где по Ясперсу преобладает парадигма объяснения) или только к гуманитарным наукам (парадигма понимания), вследствие чего психологи пользуются и метафизическими и эмпирически-научными типами высказываний при определении сознания. Бросается в глаза даже стилистическая неоднородность научно-психологических текстов. Например, А.Р.Лурия пишет: «На раннем этапе развития ребенка сознание носит аффективный характер, оно аффективно отражает мир. На следующем этапе сознание начинает носить наглядно-действенный характер, и слова, через посредство которых отражается мир, возбуждают систему практических наглядно-действенных связей» (Лурия, 1979). А вот высказывание Ф.Е.Василюка в его авторской научной монографии: «Если вся жизнедеятельность в легком и сложном мире, по существу, сведена к сознанию, то сознание, в свою очередь, наполовину сведено к выбору. Сознание, таким образом, вынуждено решать парадоксальные с логической точки зрения задачи, сопоставлять несопоставимое, соизмерять не имеющее общей меры» (Василюк, 1984).

Согласно К.Ясперсу эмпирическое описание с объяснением мы находим у Лурии, а метафизическое предложение у Василюка. То есть психология оперирует всеми типами высказываний при определении сознания и практически неспособна обходиться каким-то одним типом. В.М.Аллахвердов считает, что психология вынуждена пользоваться разными языками для описания изучаемых ею явлений, но, по его мнению, важно каждый раз отдавать себе отчет, каким языком в каждом конкретном случае мы пользуемся, и в зависимости от предмета изучения следует применять разные способы обоснования своих утверждений (Аллахвердов, 2000). По мнению Ясперса, психология  всегда имеет как бы «два лица», вследствие чего невозможно отнести ее только к естественным или только к гуманитарным наукам (Ясперс, 1997). С точки зрения А.Ю.Агафонова разрешение этого парадокса возможно, если определяются методологические принципы, которым должна отвечать не научная дисциплина, а само исследование конкретного феномена. Тогда принципы научности определяются при выборе жанра исследования конкретного явления, и тогда становится неуместным разговор о том, какой наукой является психология: гуманитарной или естественной, эмпирической или практической. При таком подходе сознание может изучаться различными способами. При естественнонаучном способе реконструируется сама логика работы сознания, предметом анализа гуманитарного подхода будет осознанный опыт субъекта, а в эмпирическом исследовании будет стоять задача систематизации проявлений сознания, описания его психосемантической структуры (см. Агафонов, 2006).

Для философии психологии сознание является одним из ключевых понятий, так как современные представления о сознании во многом обязаны философском базису. Каждая психологическая школа считала свои долгом дать определению сознанию, при этом методологии разных психологических школ – это разные философские доктрины, т.е. почти все психологические школы имеют в своей основе определенную философскую теорию, а сама философская теория изначально содержит в себе определенное отношение к сознанию. Более того, психологические школы периода расцвета психологии, то есть начала и середины XX века, отчетливо группируются в пары с философскими доктринами (Косилова, 2006). Развитие психологической школы может идти параллельно или независимо с разработкой соответствующей философской методологии, иногда они разрабатываются людьми, принадлежащими к одному кругу (так, основатели гештальтпсихологии – ученики феноменолога Э.Гуссерля), также психологи могут использовать уже существующую философскую теорию. Эта связь составляет содержание любого исторического обзора по философии психологии.

Начнем обзор с истоков психологии, с интроспекционистов – В.Вундта и Э.Титченера (школы это разные, но по методологии и философской основе они близки, так что имеет смысл их рассматривать вместе). Методики изучения сознания Титченера базировались на основном положении Р.Декарта: наша психическая жизнь дана нам непосредственно. То есть, интроспекционизму как психологической школе соответствует такая философская доктрина, как картезианство, в частности в форме дуализма «тело-сознание» (Косилова, 2006). Могут ввести в заблуждение некоторые термины Вундта, например, «физиологическая психология», однако если вчитаться в его работы, становится ясно, что сознание и тело для него принципиально различны.

Реакций на неудачу интроспекционизма было несколько. Школа гештальт-психологии удачно отбросила самую ошибочную идею интроспекционистов - идею атомарности восприятия, а в качестве философской доктрины выбрала феноменологию. Свою основную идею гештальтисты позаимствовали у Э.Гуссерля: сознание прежде всего конструирует смысл, и эта его синтетическая деятельность происходит не до перцепции (как следует, например, из гносеологической схемы И.Канта), а одновременно с перцепцией, причем для достраивания образов до осмысленных привлекаются фон, предыдущий опыт, ожидание, желания и т.п. У Гуссерля все это обозначается емким понятием «горизонт». Но у него же есть и понятие «гештальт». На пути изучения восприятия гештальтисты продвинулись гораздо дальше интроспекционистов, но глобальной загадки сознания - наличия Я, свободы воли, высших функций - не объяснили.

Особое внимание следует обратить на необычную философскую судьбу психофизиологии и естественном для нее базисе материализма. Их взаимодействия пришлось ожидать до 50-х годов XX века. Были найдены мозговые структуры, отвечавшие едва ли не за все мозговые функции. Что же - торжество материалистического монизма, проблема «сознание-тело» решена? Ничего подобного. Вот группа самых выдающихся представителей этого направления, кому психофизиология обязана буквально всем: Ч.Шеррингтон (первооткрыватель, наряду с И.Павловым, рефлекторной дуги), Д.Экклз (открыл тормозные пути ЦНС и механизм синаптической передачи), У.Пенфилд (первооткрыватель мозговых локализаций), Р.Сперри (первооткрыватель межполушарной асимметрии). Все они - сознательные интеракционисты, доказывающие принципиальное отличие сознания от мозга. По их мнению, функционирования мозга недостаточно для появления сознания. Говоря словами Фогта, мозг умеет вырабатывать вещество мысли, но он не умеет вырабатывать вещество сознания. Мозг может быть приравнен к компьютеру, но человек - не компьютер. Сознание - это принципиальное, хотя нелегко ухватываемое различие между ними, и сознание не в компетенции мозга, оно пользуется мозгом, но к нему не сводится (Косилова, 2006). Таким образом, на этом примере ясно видно, как недостаточность одной философской платформы (вульгарного материализма) влечет за собой переход к другой (интеракционизм), и все это в рамках одной психологической школы.

Во второй половине XX века необходимость в появлении единой философии психологии стала уже очевидна. Параллельно с этим произошло рождение новой большой психологической школы - когнитивной психологии. Естественно, со стороны этой школы возник запрос на философский базис. Ответом на оба запроса - со стороны философии психологии к метафизике и со стороны когнитивной психологии к философии - стала  философия сознания, особенно в том виде, в каком она представлена, например, Д.Серлем, Н.Блоком, Д.Фодором и Д.Деннеттом. Критерием сознания у Деннета является интенциональность, не только сознание всегда интенционально, но и все, что интенционально – сознание (Деннет, 2004). По собственному его мнению, Деннет находится в оппозиции к Декарту (он не согласен с его идеализмом), но не очень далеко уходит от его парадигмы.

Таким образом, до сих пор в философии психологии продолжается «метафизический» период. Философия сознания развивается очень продуктивно, но это философская психология, а не философия науки. В настоящее время же существует необходимость в философии психологии как методологической дисциплины, предметом изучения которой являются условия возможности психологии как науки. Западные исследователи единодушно признают, что философия психологии не соответствует уровню, который должна иметь философия науки. Философия психологии явно проигрывает философии математики, физики и другим. В перспективах ее развития стоит задача изучения надежности, прогностичности и объяснительной силы методов психологической науки.

 

Литература

Агафонов А.Ю. Когнитивная психомеханика сознания, или как сознание неосознанно принимает решение об осознании. - Самара: «Универс групп», 2006.

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. Экспериментальная психологика. Т.1. - СПб., 2000.

Братусь Б.С. К проблеме человека в психологии // Вопросы психологии, 1997, №5.

Василюк Ф.Е. Психология переживания. - М.: Издательство Московского университета, 1984.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат // Философские работы. Ч.1. - М., 1994.

Деннет Д.С. Виды психики: на пути к пониманию сознания. - М., 2004.

Косилова Е.С. Исторический обзор развития философии психологии в ХХ в. // Историко-философский альманах. - М., 2006.

Лурия А.Р. Язык и сознание. - М: Издательство Московского университета, 1979.

Прист С. Теории сознания. - М., 2000.

Робинсон Д.Н. Интеллектуальная история психологии. - М., 2005.

Ясперс К. Общая психопатология. - М., 1997.

 

СОЗНАНИЕ КАК ПРЕДМЕТ И ДЕЛО ПСИХОЛОГИИ[1]

В.П.Зинченко

Государственный университет – Высшая школа экономики

 

Игра и жизнь сознания — слово на слово, диалог

Г.Г.Шпет

 

1.                   ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ПРОБЛЕМЫ СОЗНАНИЯ

Проблема сознания, возникнув в лоне философии, стала объектом размышлений и исследований большого числа наук. Едва ли какая-либо из них, включая психологию, способна выделить собственный предмет изучения сознания в сколько-нибудь чистом виде. С этим связано название статьи. Я не уверен, удастся ли мне отчетливо определить предмет психологического изучения сознания, но представить его как задачу и наметить, по крайней мере, некоторые пути ее решения я попытаюсь. Трудности представления сознания как предмета психологии усугубляются тем, что сама психология, как наука, не может похвастаться строгостью определения своего собственного предмета. Здесь имеется несколько вариантов. Самый простой - это привычные тавтологии: психология - наука о психике…И далее следует не слишком длинное перечисление психических процессов и функций, в число которых иногда попадает и сознание. Встречается безразмерное очерчивание предметной области изучения психологии, в которую частично попадают более или менее далекие науки, называемые смежными. По поводу такого представления психологии даже вспоминается гоголевский Ноздрев: до леса - мое, лес - мой, за лесом - тоже мое. (Некоторое, правда, слабое оправдание подобной экспансии состоит в том, что точно так же по отношению к психологии поступают другие науки, прежде всего физиология.) Наконец, встречается и неоправданное сужение предмета психологии, например, когда в качестве такового выделяется отождествляемая с психикой ориентировочная функция различных форм деятельности. В таком определении с трудом можно найти место для сознания. Исторические (с позволения сказать) корни подобного сужения предмета психологии лежат в происходившем в 50-е гг. ХХ в. насильственном внедрении в психологию учения И.П.Павлова об условных рефлексах. К чести психологов следует сказать, что они в качестве предмета психологии взяли не любые рефлексы, а рефлекс «Что такое?». В итоге, правда, оказалось, что исследования ориентировочно-исследовательской деятельности, выполненные П.Я.Гальпериным, А.В.Запорожцем, Е.Н.Соколовым и др., составили одну из славных страниц советской психологии, но все же только одну. Между прочим, П.Я.Гальперин, более других наставивший на таком узком определении предмета психологии, мечтал о времени, когда психология станет объективной наукой о субъективном мире человека (и животных). Под такое определение естественным образом попадают сознание, самосознание и даже душа.

К задаче определения предмета науки нужно отнестись cumgranosalis, следуя совета Г.Г.Шпета: «Для науки предмет ее - маска на балу, аноним, биография без собственного имени, отчества и дедовства героя. Наука может рассказать о своем предмете мало, много, все, одного она никогда не знает и существенно знать не может - что такое ее предмет, его имя, отчество и семейство. Они — в запечатанном конверте, который хранится под тряпьем Философии…Много ли мы узнаем, раздобыв и распечатав конверт?… Узрим ли смысл? Уразумеем ли разум искусств? (добавим и наук - В.З.). Не вернее ли, что только теперь и задумываемся над ними, их судьбою, уйдем в уединение для мысли о смысле?» (Шпет, 1996, с.346-347).

Опыт истории советской науки учит тому, что лучше не иметь строгого определения предмета науки и иметь свободу научной работы, чем иметь такое определение и не иметь свободы. Свобода же нужна для уразумения разума и смысла науки и для конструирования предмета собственного исследования. На деле так и бывает, и ученые вольно или невольно, в силу логики дела предпринимают попытки представить те или иные разделы психологии, например, деятельность, личность, мышление, то же сознание как объекты монодисциплинарного или междисциплинарного исследования (см. Велихов, Зинченко, Лекторский). Такая свобода не лишена лукавства, но, на мой взгляд, достаточно невинного. Его не лишена и настоящая статья. И все же я постараюсь не выходить, во всяком случае, далеко за рамки психологии.

Основные трудности как моно- так и междисциплинарного исследования сознания связаны с необходимостью преодоления или, даже отказа от оппозиции сознания и бытия, как, впрочем, и от оппозиции материи и сознания. Бинарные оппозиции утратили свой кредит, перестали порождать смыслы. М.К.Мамардашвили говорил о «квазипредметном» и «феноменологическом» характере сознания, называл феномены сознания «духовно-телесными образованиями», «третьими вещами». До него Г.Г.Шпет называл сознание «социальной вещью».

Категория сознания, равно как и категории деятельности, субъекта, личности, принадлежит к числу фундаментальных и вместе с тем предельных абстракций. Задача любой науки, претендующей на изучение сознания, состоит в том, чтобы наполнить его конкретным онтологическим содержанием и смыслом. Ведь сознание не только рождается в бытии, не только отражает и, следовательно, содержит его в себе, разумеется, в отраженном или искаженном свете, но и творит его (По отношению к некоторым субъектам возникают запоздалые сожаления: лучше бы их сознание только отражало мир). Лишь после такого наполнения, а не в своей сомнительной чистоте, живое сознание выступает в качестве объекта экспериментального изучения, а затем, при определении и согласовании онтологии сознания, и в качестве объекта междисциплинарного исследования.

Задача онтологизации сознания не является новой для психологии. Оно до сего времени редуцируется и, соответственно, идентифицируется с такими феноменами, как отчетливо осознаваемый образ, поле ясного внимания, содержание кратковременной памяти, очевидный результат мыслительного акта, осознание собственного Я и т.п. Во всех этих случаях подлинные акты сознания, подменяются его внешними и часто убогими результатами, т.е. теми или иными известными эмпирическими и доступными самонаблюдению феноменами. Может вызвать сомнение отнесение подобных феноменов к онтологии сознания в силу их очевидной субъективности. Однако есть большая правда в давнем утверждении А.А.Ухтомского, что субъективное не менее объективно, чем так называемое объективное. Во все новых формах воспроизводятся стереотипы (клише), связанные со стремлением найти и локализовать сознание в структурных образованиях материальной природы. Например, локализация сознания в мозгу, в его нейрофизиологических механизмах (в том числе анекдотические поиски нейронов сознания) привлекает многих исследователей возможностью использования экспериментальных техник, традиционно сложившихся для изучения объектов естественной (не социальной) природы. На ученых не действуют предупреждения замечательных физиологов и нейропсихологов (от Ч.Шеррингтона до А.Р.Лурии) о бесперспективности поисков сознания в мозгу. Сто лет тому назад неосновательность притязаний физиологической психологии на всю сферу психологии убедительно аргументировал Г.Г.Шпет (Шпет, 2006). Но физиологический редукционизм неистребим. Его питает не менее нелепый компьютерный редукционизм, замахнувшийся не только не сознание, но и на самость. Оба вида редукционизма имеют в качестве своей предпосылки предельное упрощение функций и процессов сознания. Или, как у талантливого популяризатора собственных идей Д.Деннета, - замена их собственными фантазмами вроде «пандемониума гомункулусов» или некоего fame- в смысле мимолетной известности или промелькнувшей славы (Юлина, с.109). Н.С.Юлина приводит разумное заключение К.Поппера: если физика не может объяснить сознание, тем хуже для физики. Добавим, что это же относится и к физиологии.

Более успешными и перспективными следует признать продолжающиеся поиски материи сознания в языке. Несмотря на спорность как традиционных, так и новейших попыток идентификации сознания с теми или иными психическими актами или физиологическими отправлениями, само их наличие свидетельствует о сохраняющемся в психологии стремлении к онтологизации феноменов сознания, к определению его функций и к конструированию сознания как предмета психологического исследования. Вместе с тем ни одна из многочисленных форм редукции сознания, несмотря на всю их полезность с точки зрения описания его феноменологии и возможных материальных основ, не может быть признана удовлетворительной. Это связано с тем, что объекты, к которым оно редуцируется, не могут даже частично выполнить реальные функции сознания. К их числу относятся отражательная, порождающая (творческая), регулятивно-оценочная, диалогическая и рефлексивная функции. Сознание полифункционально – по М.М.Бахтину – полифонично и его функции этим перечислением не ограничены.

Рефлексивная функция является, конечно, основной: по-видимому, именно она характеризует сущность сознания. Благодаря рефлексии оно мечется в поисках смысла бытия, жизни, деятельности: находит, теряет, заблуждается, снова ищет, создает новые смыслы и т.д. Оно напряженно работает над причинами собственных ошибок, заблуждений, крахов. Мудрое сознание знает, что главной причиной крахов является его свобода по отношению к бытию, но отказаться от свободы значит то же, что отказаться от самого себя. Поэтому сознание, выбирая свободу, всегда рискует, в том числе и самим собой. Это нормально. Трагедия начинается, когда сознание мнит себя абсолютно свободным от натуральной и культурной истории, когда оно перестает ощущать себя частью природы и общества, освобождается от ответственности и совести и претендует на роль Демиурга. Последнее возможно при резком снижении способностей индивида к критике и деформированной самооценке, вплоть до утраты сознания себя человеком или признания себя сверхчеловеком, что в сущности одно и то же.

В качестве объекта рефлексии выступают и образы мира, и мышление о нем, основания и способы регуляции человеком собственного поведения, действий, поступков, сами процессы рефлексии и, наконец, собственное, или личное, сознание. Исходной предпосылкой конструирования сознания как предмета исследования должно быть представление о нем не только как о предельной абстракции, но и как о вполне определенном культурно-историческом образовании, органе жизни. Тот или иной тип культуры вызывает к жизни представление о сознании как об эпифеномене или представление о сознании, почти полностью редуцированном к бессознательному. Такие представления являются не только фактом культуры, но фактором ее развития. Беспримерно влияние психоанализа на культуру ХХ века. В настоящее время культура как никогда нуждается в развитии представлений о сознании как таковом во всем богатстве его бытийных, рефлексивных, духовных свойств и качеств, о сознании творящем, действенном и действующем. Культура взывает к сознанию общества, вопиет о себе (Зинченко, 1989).

Возникает вопрос: а доступно ли такое всесильное и всемогущее сознание научному познанию? Хорошо известно, что для того, чтобы разобраться в предметной ситуации, полезно подняться над ней, даже отстроиться от нее, превратить «видимый мир» в «видимое поле» (термины Д.Гибсона). Последнее более податливо для оперирования и манипулирования элементами (образами), входящими в него. Но сознание - это не видимый и тем более не вещный мир. И здесь возможны два способа обращения с ним. Можно либо отстроиться от него, либо попытаться его опредметить. В первом случае есть опасность утраты сознания как объекта наблюдения и изучения, во втором - опасность неадекватного опредмечивания. К началу 60-х гг. относится появление первых моделей когнитивных и исполнительных процессов, зарождение когнитивной психологии, которая затем, чтобы их оживить (одушевить) заселяла блоковые модели изучаемых ею процессов демонами и гомункулусами, осуществляющими выбор и принимающими решение. Скептицизм по поводу включения демонов и гомункулусов в блоковые модели когнитивных процессов вполне оправдан. Но не нужно забывать о том, что включению каждого из блоков в систему переработки информации в кратковременной памяти или более широких когнитивных структур предшествовало детальное экспериментальное изучение той или иной скрывающейся за ним реальности субъективного, своего рода физики приема, хранения, преобразования, выбора той или иной информации. Демоны выполняли координирующую, смысловую, в широком значении слова рефлексивную функцию. В.А.Лефевр, не прибегая к потусторонним силам, сначала нарисовал душу на доске, а затем постулировал наличие в человеческом сознании «рефлексивного компьютера». Более интересным выглядит его предположение о наличии у живых существ фундаментального свойства, которое он назвал установкой к выбору (Лефевр). Но, при всей важности анализа процедур рефлексивного выбора, к ним едва ли можно свести всю жизнь сознания. Речь должна идти о том, чтобы найти место рефлексии в жизни индивида, его деятельности и сознании. При этом не следует пренебрегать опытом изучения перцептивных, мнемических, интеллектуальных, исполнительных процессов, т.е. той реальной, пусть недостаточно еще одушевленной физикой, которая существует в психологии. Как бы то ни было, но сейчас попытки опредметить, объективировать сознание, действовать с ним как с моделью не должны вызывать удивления.

2. ИЗ ИСТОРИИ ИССЛЕДОВАНИЯ СОЗНАНИЯ

Полезно напомнить достижения и утраты отечественной науки о сознании последнего столетия. История проблемы сознания в отечественной психологии еще ждет своего исследователя. Схематически она выглядит следующим образом. После плодотворного предреволюционного периода, связанного с именами С.Н.Булгакова, Н.А.Бердяева, В.С.Соловьева, П.А.Флоренского, Г.И.Челпанова, Г.Г.Шпета, внесших существенный вклад не только в философию, но и в психологию сознания, уже в ранние 20-е гг. проблема сознания начала вытесняться. На передний план выступила реактология со своим небрежением к проблематике сознания, и психоанализ со своим акцентом на изучении бессознательного. Оба направления тем не менее претендовали на монопольное право развития подлинно марксистской психологии. Началом 20-х гг. можно датировать зарождение деятельностного подхода в психологии. С.Л.Рубинштейн также связывал этот подход с марксизмом, что, кстати говоря, было более органично по сравнению с психоанализом и реактологией. Проблемами сознания частично продолжали заниматься П.А.Флоренский и Г.Г.Шпет, работы которых в то время (и позднее), к сожалению, не оказали сколько-нибудь заметного влияния на развитие психологии. В середине 20-х гг. появились еще две фигуры. Это М.М.Бахтин и Л.С.Выготский, целью которых было понимание сознания, его природы, функций, связи с языком, словом и т.д. Для обоих, особенно для Бахтина, марксизм был тем, чем он являлся на самом деле, т.е. лишь одним из методов, средств понимания и объяснения.

В 30-е гг. страна практически потеряла сознание и даже бессознательное как в прямом, так и в переносном смысле (Л.С.Выготский скончался, М.М.Бахтин был сослан, затем стал заниматься литературоведением, П.А.Флоренский и Г.Г.Шпет были расстреляны; З.Фрейд был запрещен, психоаналитические службы закрыты). Сознание было объявлено чем-то вторичным, второсортным, а затем заменено идеологией, формировавшей не «нового человека» по М.Горькому, а «серого человека» по М.Зощенко. Менялся и облик народа: деформировались общечеловеческие ценности. Точнее, происходила их поляризация. С одной стороны, «Нам нет преград...», с другой - парализующий страх, уживавшийся с требованием жертвенности: «И как один умрем...». Утрачивалась богатейшая палитра высших человеческих эмоций, культивировались низменные: беспредел человеческой жестокости, предательство, шпиономания и т. д.

Культура, интеллигентность тщательно скрывались или маскировались цитатной шелухой, уходили в подтекст. В этих условиях заниматься сознанием стало опасно, и его изучение ограничилось такими относительно нейтральными нишами, как исторические корни возникновения сознания и его онтогенез в детском возрасте. Последователи Л.С.Выготского (А.Н.Леонтьев, А.Р.Лурия, П.Я.Гальперин, А.В.Запорожец, П.И.Зинченко и другие) переориентировались на проблематику психологического анализа деятельности и психологии действия. Так же, как и С.Л.Рубинштейн, они хотя и не всегда органично, но, тем не менее, интересно и продуктивно связывали эту проблематику с марксизмом. Затем им пришлось связывать эту же проблематику с учением об условных рефлексах И.П.Павлова, даже с агробиологией Лысенко - всех добровольно-принудительных, но, к счастью, временных связей не перечислить.

Возврат к проблематике сознания в ее достаточно полном объеме произошел во второй половине 50-х гг. прежде всего благодаря трудам С.Л.Рубинштейна, а затем и А.Н.Леонтьева. Нужно сказать, что для выделения сознания в качестве предмета психологического исследования в равной степени необходимо развитие культурно-исторического и деятельностного подходов к сознанию и психике.

Ложность натуралистических трактовок сознания и инкапсуляции его в индивиде понимали М.М.Бахтин и Л.С.Выготский. Первый настаивал на полифонии сознания и на его диалогической природе. Второй говорил о том, что все психические функции, включая сознание, появляются (проявляются?) в совместной деятельности индивидов. Выготский особенно подчеркивал значение эмоциональной сферы в развитии сознания, выделял переживание в качестве единицы его анализа. Трудно переоценить роль различных видов общения в возникновении и формировании сознания. Оно находится не в индивиде, а между индивидами, хотя оно может быть и моим, и чужим, и ничьим сознанием. Конечно же, сознание - это свойство индивида, но в не меньшей, если не в большей мере оно есть свойство и характеристика коллектива, «собора со всеми», меж- и над-индивидных или трансперсональных отношений. Интериоризации сознания, прорастанию его в индивиде всегда сопутствует возникновение и развитие оппозиций: Я - другой, Я - второе Я. Это означает, что сознание отдельного индивида сохраняет свою диалогическую природу и, соответственно, к счастью, не полную социальную детерминацию. Ему трудно отказать в спонтанности, на чем особенно настаивал В.В.Налимов.

Не менее важно преодоление так называемой мозговой метафоры при анализе механизмов сознания. Сознание, конечно, является продуктом и результатом деятельности органических систем, к числу которых относятся не только нервная система, но и индивид, и общество. Важнейшим свойством таких систем, согласно К.Марксу, является возможность создания недостающих им функциональных органов, своего рода новообразований, которые в принципе невозможно редуцировать к тем или иным компонентам исходной системы.

В нашей отечественной традиции А.А.Ухтомский, Н.А.Бернштейн, А.Н.Леонтьев, А.В.Запорожец к числу функциональных, а не анатомо-морфологических органов отнесли живое движение, предметное действие, душевный интеграл, интегральный образ мира, установку, эмоцию, доминанту души и т.д. В своей совокупности они составляют духовный организм. В этом же ряду или, скорее, в качестве суперпозиции функциональных органов должны выступать личность и сознание. Последнее, как и любой функциональный орган, обладает свойствами, подобными анатомо-морфологическим органам: оно эволюционирует, инволюционирует, оно текуче, реактивно, чувствительно. Естественно, оно приобретает и свои собственные свойства и функции, о которых частично шла речь выше. Это диалогизм, полифония, спонтанность развития, рефлексивность.

В соответствии с идеей Л.С.Выготского сознание имеет смысловое строение. Смыслы укоренены в бытии (Г.Г.Шпет), существенными аспектами которого являются человеческая деятельность, общение, действие и само сознание. М.К.Мамардашвили настаивал на том, что бытие и сознание представляют собой единый континуум. Смыслы не только укоренены в бытии, но и воплощаются, опредмечиваются в действиях, в языке - в отраженных и порожденных образах, в метафорах, в символах.

От перечисления свойств и функций сознания очень трудно перейти к очерчиванию предметной области, представляющей, так сказать, целое сознание в собственном смысле слова. Указания на многочисленные эмпирические феномены явно недостаточны, в то же время несомненно, что исследование процессов формирования образа мира, происхождения и развития произвольных движений и предметных действий, запоминания и воспроизведения, мыслительной деятельности, различных форм общения, личностно-мотивационной сферы, переживаний, аффектов, эмоций дает в качестве побочного результата знания о сознании. Но эти знания упорно сопротивляются концептуализации, не складываются в живое, целостное сознание. В каждом отдельном случае оно появляется и исчезает. От него, как от Чеширского Кота, остается одна улыбка. Но, если даже не остается, - не беда. Это ведь не fame Д.Деннета. Место улыбки или гримасы сознания занимает его реальная деятельность, дело. Поскольку предметная область, называемая сознанием, далеко не всегда дается непосредственно, ее нужно принять как заданную, сконструировать. Разумеется, столь сложное образование, обладающее перечисленными (не говоря уже о скрытых и неизвестных) свойствами и функциями, должно было бы обладать чрезвычайно сложной структурой. В качестве первого приближения ниже будет предложен вариант достаточно простой структуры. Но за каждым из ее компонентов скрывается богатейшее феноменологическое и предметное содержание, огромный опыт экспериментального исследования, в том числе и функционально-структурные, моделирующие представления этого опыта. Все это накоплено в различных направлениях и школах психологии. Нам важно не столько подвести итоги этого опыта, сколько показать, что на этой структуре может разыгрываться живая жизнь сознания. Структура - это, конечно же, не сознание, но из нее, если она правдоподобна, должны быть не только выводимы важнейшие его функции и свойства, но и выясняться их координация и взаимодействия между ними. Тогда она выполнит свою главную функцию - функцию «интеллигибельной материи».



[1] Статья написана при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований. Грант № 05-06-80509.

 

3. СТРУКТУРА СОЗНАНИЯ И ЕЕ ОБРАЗУЮЩИЕ

Одни из первых представлений о структуре сознания принадлежат З.Фрейду. Применяя топографический подход к психическим явлениям, он выделил сознательное, предсознательное и бессознательное и определил их как динамические системы, обладающие собственными функциями, процессами, энергией и идеационным содержанием. Эта, принятая культурой ХХ в. структура сознания (или классификация его видов?) для психологии оказалась недостаточно эвристичной. Несмотря на то, что в ней именно на бессознательное ложится основная функция в объяснении целостного сознания, многим поколениям психоаналитиков и психологов не удалось раскрыть механизмы работы целого сознания. В настоящем контексте существенно подчеркнуть, что речь идет не о критике Фрейда и тем более не об отрицании бессознательного. Оно представляет собой хорошо известный эмпирический феномен, описанный задолго до Фрейда как вестибюль (или подвал) сознания. Более того, наличие категории и феноменов бессознательного и подсознания представляет собой непреодолимую преграду для любых форм редукции сознания и психики (Зинченко, Мамардашвили, 1991). Любопытно было бы представить себе нейроны бессознательного! Особенно соблазнительно их найти в ознаменование 150-летия Зигмунда Фрейда. Правда, это обязывает искателей принимать бессознательное не в пустом, а в несущем на себе огромный опыт психоаналитических исследований смысле.

Если говорить серьезно, то речь должна идти о том, чтобы найти новые пути к анализу сознания, когда подсознание и бессознательное вообще не обязательны как средство (и тем более как главная цель) в изучении сознания. В теоретико-познавательном плане бессознательное давно стало подобием некоторой емкости, в которую погружается все непонятное, неизвестное, загадочное или таинственное, - например, интуиция, скрытые мотивы поведения, неразгаданные смыслы и т.п.

Значительно более продуктивной является давняя идея Л.Фейербаха о существовании сознания для сознания и сознания для бытия, развивавшаяся Л.С.Выготским. Можно предположить: это не два сознания, а единое сознание, в котором существуют два основных слоя: бытийный и рефлексивный (о духовном слое сознания разговор будет далее). Возникает вопрос, что входит в эти слои, что их конституирует. Здесь весьма полезен ход мысли А.Н.Леонтьева, который выделил три основных образующих сознания: чувственную ткань образа, значение и смысл. Удивительно, что один из создателей психологической теории деятельности не включил в число образующих биодинамическую ткань движения и действия. Ведь именно А.Н.Леонтьев, развивая идеи о возникновении сознания в истории человечества, выводил его из совместной деятельности людей. В середине 30-х гг. А.В.Запорожец рассматривал восприятие и мышление как сенсорные и умственные действия. Тогда же П.И.Зинченко изучал запоминание как мнемическое действие. В 1940 г. С.Л.Рубинштейн, видимо, под влиянием этих исследований пришел к заключению, что действие является исходной клеточкой, в которой можно найти зачатки всех элементов психологии человека. Но, пожалуй, главным было то, что Н.А.Бернштейн уже ввел понятие живого движения и его биодинамической ткани, о чем было хорошо известно А.Н.Леонтьеву. При добавлении к числу образующих сознания биодинамической ткани мы получаем двухслойную, или двухуровневую, структуру сознания. Бытийный слой образуют биодинамическая ткань живого движения и действия и чувственная ткань образа. Рефлексивный слой образуют значение и смысл.

Все компоненты (образующие) предлагаемой структуры уже построены как предметы научного исследования. Каждому из них посвящены многочисленные исследования, ведутся дискуссии об их природе, свойствах, ищутся все новые и новые пути их анализа. Конечно, каждое из этих образований изучалось как в качестве самостоятельного, так и в более широком контексте, в том числе и в контексте проблемы сознания, но они не выступали как компоненты его целостной структуры. Тем не менее накопленный опыт их исследования полезен, более того, необходим для ее предварительного описания. Это, разумеется, не исключает, а, напротив, предполагает, что включение всех компонентов в целостный контекст структуры сознания задаст новые требования к дальнейшему изучению каждого из них в отдельности и приведет к постановке новых задач и проблем, связанных с выявлением существующих между ними взаимоотношений.

Описание каждого из компонентов структуры требует монографического изложения. Здесь мы ограничимся лишь указанием на те их свойства, которые облегчат понимание предлагаемой структуры сознания (Велихов, Зинченко, Лекторский, 1988; Зинченко, 1988; Зинченко, Мамардашвили, 1977). Начнем ее описание с компонентов рефлексивного слоя сознания.

Значение. В психологической традиции этот термин в одних случаях употребляется как деловое значение слова, в других - как значения, репрезентирующие содержание общественного сознания, усваиваемого индивидом. Понятие значения фиксирует то обстоятельство, что сознание человека развивается не в условиях робинзонады, а внутри культурного целого, в котором исторически кристаллизирован опыт деятельности, общения и мировосприятия. Индивиду необходимо его не только усвоить, но и построить собственный опыт. Значение рассматривалось как форма сознания, т. е. осознания человеком своего - человеческого - бытия. Оно же рассматривалось и как реальная психологическая «единица сознания» (Леонтьев; Померанц), и как факт индивидуального сознания.

Имеются различные классификации видов значения. Одна из них особенно важна: операциональные, перцептивные, предметные, вербальные. Это не только классификация, но и примерная последовательность их возникновения в онтогенезе. Операциональные связывают значение с биодинамической тканью, перцептивные - с чувственной, предметные - со смыслом, вербальные - с социальным опытом, культурой. Имеются данные о формировании каждого из видов значений, правда, наиболее детально изучено формирование житейских и научных понятий (значений). Интересна классификация значений, предложенная Г.Г.Шпетом в связи с анализом функций слова. Он различает два вида значений. К значениям первого порядка он относит прямое и предметное «деловое» значение; здесь «выражение» (возможно, даже не обязательно вербальное) выполняет свою прямую собственно значащую функцию. Если обратиться к самим желаниям, намерениям «выражающего» нечто индивида, то мы придем к новому порядку «значений» - значений  «второго порядка». Здесь имеет место узкий смысл «выражения», как «обнаружение» или «проявление экспрессии»: «Мы начинаем строить догадки о том, как переживает сам выражающий содержание своих выражений. Для нас выступает здесь как бы новый ряд значений: дело идет не только о настроении данного момента у выражающего, а обо всем, что обуславливает этот момент, о его склонностях вообще, привычках, вкусах, о том, что немцы называют Gesinnung, и вообще о всем укладе его души, представляющем собой весьма сложный коллектив переживаний» (Шпет, 2006, с.490). «Коллектив переживаний» в целом, носимый в себе индивидом, Шпет обозначает как его духовный уклад и в нем он ищет значения «второго порядка». Ясно, что эти последние, равно как и духовный уклад, имеют самое тесное отношение к сознанию. Шпет использует также близкий к значению «второго порядка» термин «со-значение», которое слышится за голосом автора и дает возможность догадываться о его мыслях, подозревать его поведение, проникать как бы в некоторый особый интимный смысл, имеющий свои интимные формы» (Шпет, 1989, с.470).

Смысл. Понятие смысла в равной степени относится и к сфере сознания, и к сфере бытия. «Жизнь есть требование от бытия смысла и красоты», - эта максима А.А.Ухтомского. Бытие может быть оправдано только смыслом. Понятие смысла указывает на то, что индивидуальное сознание несводимо к безличному знанию, что оно в силу принадлежности живому индивиду и реальной включенности в систему его деятельностей всегда страстно, короче, что сознание есть не только знание, но и отношение. «Смысл - не вещь, а отношение вещи (называемой) и предмета (подразумеваемого» (Шпет, 1989, с.422). Понятие смысла выражает укорененность индивидуального сознания в бытии человека, а рассмотренное выше понятие значения - подключенность этого сознания к сознанию общественному, к культуре. Нащупываемые пути изучения смыслов связаны с анализом процессов извлечения (вычерпывания) смыслов из ситуации или «вчитывания» их в ситуацию, что также нередко бывает.

Исследователи, предлагающие различные варианты функциональных моделей восприятия, действия, кратковременной памяти и т. п., испытывают большие трудности в локализации блоков смысловой обработки информации, так как они постоянно сталкиваются со случаями, когда смысл извлекается из ситуации не только до кропотливого анализа значений, но даже и до сколько-нибудь отчетливого ее восприятия. Исследователи в большей степени направляют свои усилия на поиск рациональных способов оценки ситуации. Значительно меньше известно о способах эмоциональной оценки смысла ситуации, смысла деятельности и действия. Выше говорилось о том, что смысл укоренен в бытии, в деятельности, в действии. Большой интерес представляют исследования того, как смыслы рождаются и осуществляются в действии.

Смыслы, как и значения, связаны со всеми компонентами структуры сознания. Смыслы витают над двигательными, перцептивными и умственными действиями как смыслы соответствующих задач. Наиболее очевидны отношения между значениями и смыслами, существующие в рефлексивном слое сознания. Они могут характеризоваться по степени адекватности, например, клиника дает примеры полной диссоциации смыслов и значений. Великие мнемонисты способны запоминать огромные массивы бессмысленной информации, но испытывают трудности извлечения смысла из организованной, осмысленной информации, где смысл очевиден. На несовпадении значений и смыслов (так называемый семантический сдвиг) строятся многие техники комического.

Заслуживают детального изучения процессы взаимной трансформации значений и смыслов. Это противоположено направленные процессы означения смыслов и осмысления значений. Они замечательны тем, что составляют самое существо диалога, выступают средством, обеспечивающим взаимопонимание. Конечно, взаимопонимание не может быть абсолютным, полным. Всегда имеется зазор, дельта непонимания, связанного с трудностями осмысления значений, или недосказанности, связанной с трудностями не только означения смысла, но и его нахождения и воплощения. Недосказанность в искусстве - это ведь и художественный прием, и следствие трудностей, испытываемых мастером при их осуществлении. Непонимание и недосказанность - это не только негативные характеристики общения. Они же составляют необходимые условия рождения нового, условия творчества, развития культуры. Можно предположить, что именно в месте встречи процессов означения смыслов и осмысления значений в зазоре их несовпадения, рождается новое. Конечно, подобные встречи не происходят автоматически. А.Н.Леонтьев любил повторять, что встреча потребности с предметом - акт чрезвычайный. Подобной характеристики заслуживает и акт встречи значения со смыслом. На самом деле всегда имеется полисемия значений и полизначность смыслов, имеется избыточное поле значений и избыточное поле смыслов. Преодоление этой избыточности на полюсах внешнего или внутреннего диалога, к тому же диалога нередко эмоционально окрашенного, задача действительно непростая. Обратимся к компонентам бытийного слоя сознания.

Биодинамическая ткань. Движение и действие имеют внешнюю и внутреннюю форму. Биодинамическая ткань - это наблюдаемая и регистрируемая внешняя форма живого движения, рассматривавшегося Н.А.Бернштейном как функциональный орган индивида. Использованием для его характеристики термина «ткань» подчеркивается, что это материал, из которого строятся целесообразные, произвольные движения и действия. По мере их построения, формирования все более сложной становится внутренняя форма, внутренняя картина таких движений и действий. Она заполняется когнитивными (образ ситуации и образ действия), эмоционально-оценочными, смысловыми образованиями. Неподвижное существо не могло бы построить геометрию, писал А.Пуанкаре. А построенная наукой геометрия до сего времени пасует перед топологической сложностью живого движения. А.А.Ухтомский утверждал наличие осязательной геометрии. Подлинная целесообразность и произвольность движений и действий возможна тогда, когда слово входит в качестве составляющей во внутреннюю форму или картину живого движения. Чистую, лишенную внутренней формы биодинамическую ткань можно наблюдать при моторных персеверациях, в квазимимике, в хаотических движениях младенца и т.п. Биодинамическая ткань избыточна по отношению к освоенным скупым, экономным движениям, действиям, жестам, как избыточны степени свободы кинематических цепей человеческого тела.

Чувственная ткань. Подобно биодинамической ткани она представляет собой строительный материал образа. Ее наличие доказывается с помощью достаточно сложных экспериментальных процедур. Например, при стабилизации изображений относительно сетчатки, обеспечивающей неизменность стимуляции, наблюдатель поочередно может видеть совершенно разные зрительные картины. Изображение представляется ему то плоским, то объемным, то неподвижным, то движущимся и т.п. (Зинченко, Вергилес, 1969). В функциональных моделях зрительной кратковременной памяти чувственная ткань локализуется в таких блоках, как сенсорный регистр и иконическая память. В этих блоках содержится избыточное количество чувственной ткани. Скорее всего, она вся необходима для построения образа, хотя используется при его построении или входит в образ лишь ее малая часть.

Как биодинамическая, так и чувственная ткань, составляющие «материю» движения и образа, обладают свойствами реактивности, чувствительности, пластичности, управляемости. Из их описания ясно, что они теснейшим образом связаны со значением и смыслом. Между обеими видами ткани существуют не менее сложные и интересные взаимоотношения, чем между значением и смыслом. Они обладают свойствами обратимости и трансформируются одна в другую. Биодинамическая и чувственная ткань попеременно выступают то, как внешняя, то, как внутренняя формы действия, образа и слова. Для произнесения последнего характерно артикуляционное чувство. Для иллюстрации их взаимодействия подходит образ ленты Мебиуса. Взаимодействие биодинамической и чувственной ткани приводит к формированию моторных и перцептивных схем. Развернутое во времени движение, совершающееся в реальном пространстве, постепенно трансформируется в симультанный образ пространства, как бы лишенный координаты времени. В свою очередь пространственный образ, как сжатая пружина, может развернуться во временной рисунок движения. Существенной характеристикой взаимоотношений биодинамической и чувственной ткани является то, что их взаимная трансформация является средством преодоления пространства и времени, обмена времени на пространство и обратно.

На бытийном уровне сознания решаются задачи, фантастические по своей сложности. Индивид обладает пространством сформированных образов, большинство из которых полизначны, т.е. содержат в себе не единственное перцептивное значение. Аналогично этому пространство освоенных движений и предметных действий полифункционально: каждое из них содержит в себе не единственное операциональное значение. Следовательно, для эффективного в той или иной ситуации поведения необходима актуализация нужного в данный момент образа и нужной моторной схемы (программы). И тот и другая должны быть адекватны ситуации, но это лишь общее условие. Даже правильно выбранный образ обладает избыточным числом степеней свободы по отношению к оригиналу, которое должно быть преодолено. Аналогично этому при реализации моторной программы должно быть преодолено избыточное число степеней свободы кинематических цепей человеческого тела. Иными словами, две свободные системы в момент своего взаимодействия при осуществлении сенсомоторных координаций становятся жесткими, однозначными: только в этом случае поведение будет адекватным ситуации, впишется в нее, решит смысловую задачу. Но для этого образ действия должен вписываться в образ мира или в образ нужной для осуществления поведения его части. Подчеркнем, что на бытийном уровне решаемые задачи практически всегда имеют смысл, на рефлексивном они могут быть и бессмысленными. Поэтому важна координация деятельности обоих уровней сознания, согласование друг с другом смысловой перспективы каждого из них.

Наблюдаемость компонентов структуры. Биодинамическая ткань и значение доступны постороннему наблюдателю, различным формам регистрации и анализа. Чувственная ткань и смысл лишь частично доступны самонаблюдению. Посторонний наблюдатель может делать о них заключения на основе косвенных данных, таких, как поведение, продукты деятельности, поступки, отчеты о самонаблюдении, изощренные экспериментальные процедуры, психотерапевтическая и психоаналитическая практика и т.д. Чувственная ткань частично манифестирует себя в биодинамической, смыслы - в значениях, в том числе в значениях второго порядка, в со-значениях. Следует сказать, что как биодинамическая ткань, так и значение выступают перед посторонним наблюдателем лишь своей внешней формой. Внутреннюю форму движения, действия, значения, слова приходится расшифровывать, реконструировать. Наибольшие трудности вызывает исследование смысла, хотя он присутствует не только во всех компонентах структуры, но и воплощается в продуктах деятельности субъекта.

Различия в наблюдаемости компонентов, трудности в реконструкции ненаблюдаемого приводят к тому, что нечто, данное пусть даже в самонаблюдении, выдается за целостное сознание, а данное постороннему наблюдателю кажется не слишком существенным для анализа такого субъективного, более того - интимного образования, каким кажется сознание, и отвергается вовсе, не включается в контекст его изучения. При этом не учитывается, что образ мира и смысл в принципе не могут существовать вне биодинамической ткани движений и действий, в том числе перцептивных и умственных, вне значений и материи языка. Смысл по своей природе комплиментарен: он всегда смысл чего-то: образа, действия, предмета, значения, жизни, наконец. Из них он извлекается или в них вкладывается. Иногда даже кажется, что было бы лучше, если бы все компоненты были одинаково доступны или одинаково недоступны внешнему наблюдателю. В первом, к сожалению, нереальном случае это бы облегчило задачу непосредственного исследования, во втором, к счастью, тоже нереальном случае, допускало бы значительно больший произвол в манипулировании сознанием, но, как когда-то сказал Дж.Миллер, человек (добавим - и его сознание) создан не для удобства экспериментаторов (добавим - и манипуляторов).

Относительность разделения слоев. В рефлексивном слое, в значениях и смыслах, конечно, присутствуют следы, отблески, отзвуки бытийного слоя. Эти следы связаны не только с тем, что значения и смыслы рождаются в бытийном слое. Они содержат его в себе и актуально. Выраженное в слове значение содержит в себе не только образ. Оно в качестве своей внутренней формы содержит операционные и предметные значения, осмысленные и предметные действия. Поэтому само слово рассматривается как действие. Аналогичным образом и смысл не является пустым. Он, как кровеносная система (метафора Г.Г.Шпета), орошает и питает более плотные образования (образ, действие, слово), которые выступают для него в роли материи. Структура сознания, как и оно само, является целостной, хотя и включает в себя различные образующие. В то же время на различиях в образующих основаны противоречия, возникающие в сознании, его болезни и деформации, связанные с гипертрофией в развитии той или иной образующей, в ослаблении или даже в разрыве связи, как между слоями, так и между их образующими. В таких случаях мы говорим о разорванном, больном сознании.

Бытийный слой сознания несет на себе не только печать развитой рефлексии, но и содержит в себе ее истоки и начала. Смысловая оценка связана с составляющими биодинамической и чувственной ткани, она нередко осуществляется не только во время, но и до формирования образа или совершения действия. В терминах М.М. Бахтина, такие состояния можно назвать ощущением порождающей активности. Иногда они доступны самонаблюдению. Сейчас выясняется механизм этого явления. Как обнаружено в исследованиях Н.Д.Гордеевой и В.П.Зинченко (Гордеева, Зинченко, 2001), биодинамическая ткань движения не только связана с чувственной тканью, но и обладает собственной чувствительностью. Вместе они обеспечивают то, что А.В.Запорожец называл чувствительностью движения. Последняя неоднородна: имеется чувствительность к ситуации и чувствительность к осуществляющемуся или потенциальному движению. Эти две формы чувствительности наблюдаются, точнее, регистрируются со сдвигом по фазе. Их чередование во времени осуществления даже простого движения руки происходит 3-4 раза в секунду. Это чередование обеспечивает основу элементарных рефлексивных актов, содержание которых составляет сопоставление ситуации с промежуточными результатами действия и возможностями его продолжения. Подобные акты названы авторами фоновой рефлексией. Сейчас ведется поиск таких актов в процессах формирования образа ситуации.

Таким образом, бытийный слой не только испытывает на себе влияние рефлексивного, но и сам обладает зачатками или исходными формами рефлексии. Поэтому бытийный слой сознания с полным правом можно назвать со-рефлексивным. Как говорилось выше, и рефлексивный слой сознания не лишен бытийственности. Его можно назвать со-бытийным. Иначе не может быть, так как, если бы каждый из слоев не нес на себе печать другого, они не могли бы взаимодействовать и даже узнавать друг друга.

Важно отметить, что речь идет именно о печати, а не о тождестве. М.К.Мамардашвили в качестве главного в марксовом понятии практики выделяет «подчеркивание таких состояний бытия человека - социального, экономического, идеологического, чувственно-жизненного и т.д.,- которые не поддаются воспроизведению и объективной рациональной развертке на уровне рефлексивной конструкции, заставляя нас снять отождествление деятельности и ее сознательного идеального плана, что было характерно для классического философствования. В данном случае нужно различать в сознательном бытии два типа отношений. Во-первых, отношения, которые складываются независимо от сознания, и, во-вторых, те отношения, которые складываются на основании первых и являются их идеологическим выражением (так называемые «превращенные формы сознания»)» (Мамардашвили, 1990). В нашей терминологии первый тип отношений имеет место в бытийном слое сознания, второй - в рефлексивном. Хотя, когда речь идет об идеологии, нередко превращенные формы сознания становятся извращенными, рефлексия утрачивает право голоса, а ее возможный результат - понимание заменяется автоматизмом, рефлексом, когда человек утрачивает свое Я (ведь рефлексия - это рефлекс-и-Я). Слово, речь превращаются даже не во вторую, а в первую сигнальную систему (хотя и вторая сигнальная система, как объяснял студентам А.Р.Лурия, - это бывшая речь).

Гетерогенность компонентов структуры сознания. Первопричиной родства бытийного и рефлексивного слоев является наличие у них общего культурно-исторического генетического кода, который заложен в социальном (совокупном) предметном действии, осуществляющемся в слиянном общении и обладающим порождающими свойствами (Зинченко, Смирнов, 1983; Эльконин, 1989). Конечно, рождающиеся в действии образы, смыслы, значения приобретают собственные свойства, автономизируются от действия, начинают развиваться по своим законам. Они выводимы из действия, но не сводимы к нему, что и дает основания рассматривать их в качестве относительно самостоятельных и участвующих в образовании сознания. Но, благодаря наличию у них общего генетического источника, благодаря тесному взаимодействию каждого компонента структуры в процессах ее развития и функционирования со всеми другими, они все являются не однородными, а гетерогенными образованиями. Общность генетического кода для всех образующих создает потенциальную, хотя и не всегда реализующуюся, возможность целостного сознания. Эта же общность лежит в основе взаимных трансформаций компонентов (образующих) сознания не только в пределах каждого слоя, но и между слоями. Образ осмысливается, смысл воплощается в слове, в образе, в поступке, хотя едва ли исчерпывается этим. Действие и образ означиваются и т.п.

Наличие различных, хотя и гетерогенных компонентов (образующих) означает, что и сам процесс образования (становления, развития) сознания представляет собой гетерогенез, а становящаяся структура сознания гетерогенна. Как известно, разнообразие компонентов, конституирующих целую структуру, обеспечивает ее устойчивость, если угодно - жизнеспособность.

Предупрежу возможное недоумение читателя по поводу того, что в предложенной структуре не нашлось места аффектам. Ф.М.Достоевский несомненно был прав, говоря, что ведь страдание - это единственная причина сознания. Соглашаясь с ним, скажу, что гетерогенность, относится ли она к единицам анализа психики (Зинченко, Смирнов, 1983), или к образующим сознания, подразумевает наличие в них аффективных составляющих. Декарт в свое время писал, что действие и страсть - одно. Не беспристрастны и образы, рождающиеся посредством исполнительных, перцептивных и умственных действий. Эмоции присутствуют в восприятии и выражении значений, особенно значений второго порядка, со-значений. Что касается смысла, то он по определению пристрастен, будь он жизненный или личностный и порождается, как и само сознание, в деятельности переживания (Ф.Е.Василюк). Еще более отчетливо аффективная сфера представлена в духовном слое сознания, к характеристикам которого мы переходим.

 

4. О ДУХОВНОМ СЛОЕ СОЗНАНИЯ

Выше было развито представление о двухслойной структуре сознания. Эта структура недостаточна. Духовный слой сознания в человеческой жизни играет не меньшую роль, чем бытийный (экзистенциальный) и рефлексивный слои. Однако требуется немалая концептуальная работа для того, чтобы без противоречий «вписать» духовный слой в структуру сознания. В психологии еще слишком мало опыта обсуждения проблем на основе трехслойной модели. Вероятно, придется поучиться у философов, к примеру, у Гегеля, Франка, Шелера, хотя если бы это было просто, то психологи давно бы так поступили. Ведь учение Гегеля о субъективном духе состоит из трех разделов - антропологии, феноменологии и психологии, которым в первом приближении могут быть поставлены в соответствие три слоя сознания. Это - задача, входящая в перспективу ближайшего развития. Здесь же хотелось бы поделиться предварительными соображениями о духовном слое сознания, в котором должно найти место человеческое Я.

Наличие духовного слоя очевидно. Более того, в структуре целого сознания он должен играть ведущую роль, одушевлять и воодушевлять бытийный и рефлексивный слои. Чтобы быть последовательными, мы должны поставить вопрос об образующих духовного слоя. В качестве таких образующих, как и в предыдущих случаях, не могут выступать «чистые» субъективности. Напомню, что в бытийном слое в качестве, по крайней мере, квазипредмета выступала биодинамическая ткань, способная, вкупе с чувственной, становиться образом, в том числе и образом собственной деятельности, или фантомом. В рефлексивном слое в качестве компонента, репрезентирующего объектность и объективность, выступало значение, которое способно, вкупе со смыслом, становиться со-значением, личностным и живым знанием или заблуждением, ментальной иллюзией. Соответственно, чувственная ткань и смысл репрезентировали человеческую субъективность.

Видимо, в духовном слое сознания человеческую субъективность представляет Я в его различных модификациях и ипостасях. Именно это Я, составляющее момент всякого сознания, должно рассматриваться в качестве одной из образующих духовного слоя сознания - его субъективной или субъектной составляющей. Эти положения не противоречат понятию личности в философской антропологии: «Личность - центр духовных актов, по Максу Шелеру, и соответственно центр всего сознания, который сам не может быть, однако, осознан» (Франкл, с.100). Парадокс в том, что «центр духовных актов» не осознает структуру сознания.

В качестве объективной образующей в духовном слое может выступать Другой или, точнее, Ты. Здесь будет использована плоскость анализа Я-Ты, артикулированная Гегелем, развитая М.Бубером, М.М.Бахтиным. Эту плоскость анализа Бубер противопоставлял как индивидуализму, так и коллективизму, для которых, по его мнению, закрыта целостность человека: «Индивидуализм видит человека в его обращенности к самому себе, коллективизм же вообще не замечает человека. Он видит лишь «общество». Там человеческий лик искажен, здесь он замаскирован» (Бубер, с.228). Автор считает ошибочным выбор между индивидуалистической антропологией и коллективистской социологией. Он находит третий путь, выводящий за пределы индивидуализма и коллективизма. Для него основополагающим фактором человеческой экзистенции является отношение «человек с человеком». Здесь между человеческими существами происходит «что-то» такое, равное чему нельзя отыскать в природе. Язык для этого «что-то» - лишь знак и медиум, через «что-то» вызывается к жизни всякое духовное деяние» (там же, с.230).

В логике Д.Б.Эльконина Я-Ты первоначально выступает как совокупное Я, являющееся агентом, актором совокупного действия, «слиянного общения» (термин Г.Г.Шпета). У М.Бубера каждый из двоих – особенный ДРУГОЙ, выступающий не как объект, а как партнер по жизненной ситуации. Хотя Бубер считает ошибочным рассматривать межчеловеческие отношения как психологические, рискну предположить, что его «что-то» представляет собой начало и условие проникновения (заглядывания) внутрь самого себя. Такому предположению отвечают и размышления Бубера, согласно которым целостность личности, ее динамический центр не могут быть осознаны путем созерцания или наблюдения. Это возможно лишь тогда, когда я вступаю в элементарные отношения с другим, т.е. когда он становится присутствующим для меня. Отсюда Бубер и определяет осознание как осуществление личного присутствия. В этой плоскости Я-Ты образуется «тонкое пространство личного Я, которое требует наполнения другим Я». Эту же мысль мы находим в давней работе Г.Г.Шпета: «Само я, как единство множества других «единств сознания» есть коллектив и собрание» (Шпет, 2006, с.306).

Пространство, полагаемое существованием человека в качестве Человека и понятийно еще не постигнутое, М.Бубер называет сферой МЕЖДУ. Именно эту сферу он считает изначальной категорией человеческой действительности. Эта действительность локализована не во внутренней жизни одинокого человека и не в охватывающем личность конкретном всеобщем мире. Она фактически обнаруживается МЕЖДУ людьми. Это МЕЖДУ «не является вспомогательной конструкцией - наоборот, это место и носитель межчеловеческого события. Оно не привлекало к себе особого внимания, потому что в отличие от индивидуальной души и окружающего мира не являет собой гладкую непрерывность, но всякий раз складывается заново, в зависимости от масштаба человеческой встречи» (Бубер, 1995, с.230-231). Масштаб диалога может быть и такой, когда «бездна призывает бездну». Это - трудный пункт в размышлениях М.Бубера, но он вполне отвечает идеям диалогической и полифонической природы сознания  М.М.Бахтина. Он отвечает и идеям Л.С.Выготского, искавшего природу ИНТРАиндивидности в ИНТЕРиндивидности, и идеям А.А.Ухтомского о «доминанте на лицо другого». Если таковая у человека отсутствует, то о нем самом нельзя говорить как о лице. Соответственно, сфера МЕЖДУ не может существовать вне языка, вне психологических орудий - медиаторов. Эта сфера заполняется собственными и заимствованными у медиаторов «силовыми линиями». При нарушении диалогизма или «диалогики», по мнению М.Бубера, язык этой сферы сжимается до точки, человек утрачивает человеческое.

У М.Бубера отчетливо выступает еще одна грань этого процесса. Он противопоставляет отношения между человеком и человеком отношению человека к миру: «Со мной случилось нечто - вот обстоятельство, которое может быть без остатка распределено между «внешним» событием и «внутренним» впечатлением. Но когда я и кто-то другой, если употребить корявое, но не имеющее эквивалента выражение, «приключаемся» друг к другу, расчет не удается: там, где заканчивается душа, но еще не начался мир, получается остаток, а в нем-то и заключена самая суть (там же, с.231). А этой сутью является возбуждение духовной деятельности, делающей человека человеком.

У Л.С.Выготского и Д.Б.Эльконина, как и у М.Бубера, Я изначально также следует из Ты. Но в рассуждениях последнего имеется и другой смысл, поскольку Ты у него - не только антропологическая и психологическая проблема, но и проблема теологическая («Вечное Ты»). Но мне сейчас важнее искать не столько различия во взглядах ученых, сколько общие черты. А общность состоит в том, что формированию человеческих отношений к миру, в соответствии с их взглядами, предшествует взращивание человеческого отношения к человеку, в чем, видимо, и заключается подлинная духовность, подлинная со-бытийность жизни и истоки сознания.

Говоря о привычных оппозициях (или связях) человек и мир, человек и общество, человек и человек, нельзя не вспомнить размышления на эти темы С.Л.Рубинштейна, которого эти проблемы волновали с самого начала его научной биографии. К.А.Абульханова-Славская приводит показательные отрывки из рукописи С.Л.Рубинштейна 20-х годов:

«1. Активность субъектов и их бытие. Бытие — это не в их независимости друг от друга, а в их соучастии. Каждое построение бытия других совершает работу скульптора.

2. Познание в соучастии и формировании (не просто через отношение к другому существенному для каждого субъекта, а через активное воздействие)...» (см.: Абульханова-Славская, с.14).

На склоне лет С.Л.Рубинштейн писал, что общественный план все же «никогда не вытеснял вовсе застрявшие в моем сердце вопросы о нравственном плане личных отношений человека к человеку» (Рубинштейн, 1989, с.419).

В незаконченной книге «Человек и мир» С.Л.Рубинштейн в принципиальном плане отдавал приоритет отношениям человек - мир: «отношения человека к человеку, к другим людям нельзя понять без определения исходных отношений человека к миру как сознательного и деятельного существа» (Рубинштейн, 1973, с.343). В вопросе о генезисе феноменологических компонентов отношения Я-Ты у него довольно четко выражен приоритет Я: «Каждый индивид как «я» отправляется от «ты», «он» (2-е, 3-е лицо), когда «я» уже осознано как таковое. Так что нельзя сказать, что «ты» как таковое предваряет «я», хотя верно, что другие субъекты предваряют мое осознание себя как «я» (там же, с.334). И все же С.Л.Рубинштейн «метался» между «я» и «ты»: «Для человека другой человек - мерило, выразитель его «человечности»... и далее: «Фактически, эмпирически, генетически приоритет принадлежит другому «я» как предпосылке выделения моего собственного «я» (там же, с.338, 339). Наверное, все-таки приоритет принадлежит пространству «между». В грехе, как и в добродетели, повинны обе стороны.

В продолжение этой мысли интересный вариант развития личности в результате видения отраженного Я в другом предложил В.А.Петровский (Петровский, 1993). Очень многое роднит его подход как с представлениями С.Л.Рубинштейна, так и М.Бубера о взаимоотношениях Я и Ты. Петровский предполагает, что процесс развития Я в результате взаимодействия с Ты другого может быть дополнен процессом, разворачивающимся в результате отражения собственного Я в другом. В этом случае собственное Я, наблюдая отраженное Я в другом как в зеркале, может развиваться, преодолевая различия самовосприятия собственного Я и восприятия собственного Я в другом (соответственно, Я-концепция и Меня-концепция).

Для меня сейчас не так уж важно определение «истинного» приоритета, будь то Я или Другой. Важнее преодолеть приоритет коллектива, группы, класса, нации, стаи, стада. Важно не поддаваться на провокационное и нередко страшное Мы. Сошлюсь на Г.Померанца, писавшего о своих студенческих годах: «Мы»... в моих глазах постепенно теряло человеческий облик, становилось маской, за которой шевелилось что-то гадкое, липкое. Я не мог тогда назвать это что-то, не знал его имени. Сейчас я думаю, что в 1937-1938 годах революционное «Мы» умерло, стало разлагающимся трупом, и в этом трупе, как черви, кишели «они». Те самые, имя которым «легион» (Померанц, с.149). К несчастью, в этих словах очень точно раскрыт смысл центрального психолого-педагогического принципа советского воспитания: «личность - продукт коллектива». Скорее - основа! Правда, возлагать ответственность за формирование отвратительных форм «Мы», «Они» исключительно на систему воспитания было бы несправедливо, хотя свой «вклад» в это она несомненно внесла. Здесь имеются более глубокие механизмы, до познания которых еще довольно далеко. Специалисты в области мифологии Э.Дуте и Э.Кассирер называют мифических богов и демонов (добавлю к ним и диктаторов-выродков) «олицетворенным коллективным желанием» (Кассирер, с.157).

Обратим внимание также на то, что не имеющие названия «что-то» М.Бубера и Г.Померанца имеют противоположный знак. Но, наверное, было бы преувеличением сказать, что «что-то» во взаимодействии Я-Ты — всегда божественное, а «что-то» во взаимодействии Я-Мы, Я-Они - всегда сатанинское. Рационально и реалистично настроенный Шпет, завершая свои размышления о Я, сказал, что ему (Я) не обойтись без обращения на «ты» и без признания «мы».

Что касается мира и другого, то разница между ними весьма и весьма относительна. Ведь, если другой - это целый мир, то встреча с ним это счастье, если есть способность к «прозрению и познанию сущности другого человека» (Рубинштейн, 1973, с.374). В любом случае «Я для другого человека и другой для меня - является условием нашего человеческого существования» (там же, с.373). С этой точки зрения Ты выступает в двух ипостасях: и как субъект-, и как объект-партнер, имеющий в себе свой собственный мир. В этом смысле я не нарушаю логику субъективности-объективности, вводя Я-Ты в число образующих сознания. Во взаимоотношениях Я-Ты, порождающих духовный слой сознания, также происходит движение противоположено направленных процессов, но на сей раз - это - обозначим их пока как - экстериоризация и интериоризация, которые лежат в основе не только дорогой сердцу педагогики и психологии социализации, но и индивидуализации. Без нее невозможно свободное Я, остающееся во всем самим собой.

Я столь подробно остановился на ранних и поздних взглядах С.Л.Рубинштейна, потому что он первый (с 1958 г., когда возник замысел книги «Человек и мир») продолжил традиции российской нравственной философии и психологии, имея при этом весьма и весьма смутные перспективы на публикацию при жизни. Я, правда, подозреваю, что в нем самом эти традиции никогда не прерывались, а, скорее, утаивались, к тому же не очень умело. Он оставался самим собой. Замысел книги, посвященной в основном проблемам этики, был, видимо, связан с его трепетным отношением к смерти. Смерть он рассматривал как «Завершение - обращение к своему народу и человечеству» (т.е. он действительно был космополитом не в сталинско-ждановском, а в подлинном и возвышенном смысле этого слова): «Смерть моя - для других - остающаяся жизнь после моей смерти - есть мое не-бытие. Для меня самого, т.е. для каждого человека, для него самого смерть - последний акт, завершающий жизнь. Он должен отвечать за свою жизнь и в свою очередь определять ее конечный смысл. Отношение к своей смерти как отношение к жизни» (Рубинштейн, 1989, с.415, 420). Эти размышления о смерти созвучны размышлениям М.К.Мамардашвили о своей судьбе и о своей «планиде»: «А планида наша - мастеровой труд, в себе самом исчерпывающееся достоинство ремесла, «пот вещи», на совесть сработанной. Сказав это, я чувствую, насколько это похоже на клятву Мандельштама «четвертому сословию». Поэтому то же самое, что я сказал о философах, гораздо поэтичнее можно сказать его же, Мандельштама, словами: «Мы умрем, как пехотинцы, но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи» (Мамардашвили, 1990, с.199).

Размышления о жизни и смерти приведены в контексте обсуждения проблемы духовного слоя сознания не случайно. Как-то М.К.Мамардашвили на вопрос А.Н.Леонтьева: «С чего начался человек?», - ответил, - «С плача по умершему». Можно предположить, что отношения Я-Ты столь же интимны в жизни человека, сколь интимны его представления о жизни и смерти. Возможно, они даже эквивалентны. Если это действительно так, то образующими духовного слоя сознания могут выступать, наряду с реальными отношениями Я-Ты действительные или мнимые представления человека о жизни и смерти (последователи и поклонники В.С.Соловьева могут подставить представления о любви и смерти).

Духовный слой сознания, конструируемый отношениями Я-Ты, формируется раньше или, как минимум, одновременно с бытийным и рефлексивным слоями. Иными словами, формирование сознания едва ли осуществляется поэтапно, впрочем, как и формирование подлинно высших психических функций, а не отдельных утилитарных умственных и других действий (пора отказываться от унылого советского лексикона: лагерь, этап, новый человек, зона, светлое будущее и т.п.). Формирование сознания - это единый синхронистический акт, в который с самого начала вовлекаются все его образующие. Иное дело, что этот акт может продолжаться всю жизнь и, конечно, не совершается автоматически.

Духовный слой сознания - это особая онтология, к которой психология, в отличие от бытийного и рефлексивного слоев, прикасалась лишь изредка, поскольку она шла вслед за традиционными оппозициями «человек и мир», «человек и общество», «человек и машина» не говоря уже о примитивных оппозициях «материя и сознание» или «мозг и сознание». Это особая онтология, по словам М.Бубера, обнаруживает себя лишь между двумя трансцендирующими личностями: «Царство МЕЖДУ находится там, где встречаются Я и Ты, на узком горном хребте, по ту сторону объективного и субъективного» (Бубер, 1989, с.96). Образ узкого горного хребта очень точен. Если бы мы попытались изобразить модель сознания, она бы не уместилась на плоскости. Духовный слой сознания - это, на самом деле, его вертикальное измерение. И вершиной его, несомненно, окажется символ. Я, конечно, понимаю, что и бытие не одномерно (если это не быт), но духовный слой сознания - это прорыв за многомерность бытия. Такой прорыв, порой взрывает бытие или заставляет бытие оцепенеть и замерзнуть.

5. СТРУКТУРА СОЗНАНИЯ В ЦЕЛОМ

Обратимся к предложенной структуре сознания в целом и рассмотрим некоторые ее общие свойства сквозь призму действия, памятуя о гегелевском положении: истинное бытие человека есть человеческое действие. В нем индивидуальность действительна. Предложенная структура - деятельностна, действенна, потенциально со-бытийна, так сказать, вписана в бытие. Она сохраняет по отношению к бытию некоторую автономию, оставаясь сознанием бытия. В этом смысле она отвечает тезису М.К.Мамардашвили о существовании единого континуума бытия - сознания. Структура строилась на предположении о том, что жизнь и игра сознания невозможны вне противоположно направленных диалогических актов субъективации объективного и объективации субъективного. Само наличие таких актов свидетельствует о необходимости расширения понятия объективного за счет включения в его орбиту также и описания предметов, естественные проявления которых содержат в себе отложения субъективно-деятельностных проявлений действительности (Зинченко, Мамардашвили, 1977).

Жизнь и игра сознания по разному протекают на каждом из выделенных его слоев. На бытийном слое в актах взаимодействия биодинамической и чувственной ткани происходит очувствление движения (субъективация объективного) и испытание, реализация чувственного (объективация субъективного). Как говорилось выше, возникающие в ходе взаимодействия биодинамической и чувственной ткани эффекты, названные фоновой рефлексией, в качестве результата дают основания для принятия решения о возможности осуществления действия, поведенческого акта. Подчеркнем, пока речь идет только о возможности, что, впрочем, не так мало. А.А.Ухтомский говорил, что судьба реакции (в широком смысле - действия) решается не на станции отправления, а на станции назначения. Посмотрим, что делается на следующей «станции», т.е. в рефлексивном слое сознания, работа которого тоже имеет отношение к судьбе действия. В противоположно направленных актах осмысления значений (субъективация объективного) и означения смыслов (объективация субъективного) достигается понимание. Конечно, понимание может быть вполне бескорыстным, оно ведь несет награду в самом себе и далеко не всегда осуществляется в интересах действия. Но там, где такое происходит, требуется понимание не только возможности, но и целесообразности действия. Едва ли нужно говорить, что достижение такого понимания часто связано с мучительными колебаниями. Но даже когда понимание достигнуто и действие признано целесообразным, - это еще не последняя инстанция. Необходимо участие духовного слоя сознания - инстанции, способной взять на себя ответственность за последствия осуществления действия.

Относительно духовного слоя сознания едва ли можно столь же однозначно указать на акты, субъективации объективного и объективации субъективного. К первым относятся подражание, сочувствие, сопереживание, духовный поиск, овладение, одним словом - интериоризация  или интроекция опыта. Ко вторым - опредмечивание собственного Я, самоидентификация, самореализация (когда есть что реализовать), построение Я-концепции, словом различные формы трансцендирования Я, которые можно обозначить как экстериоризацию или экстраекцию. Зато и результаты этих сложных форм деятельности могут быть довольно богатыми. К самым значительным относятся осознающая свое место в мире личность, способная к свободному, ответственному действию-поступку. Желательно, чтобы такое действие не было глупым и осуществлялось с учетом понимания его целесообразности и возможностей реализации. Это требует привлечения к его организации и построению рефлексивного и бытийного слоев сознания. Не стану фантазировать, работают ли слои, вовлекаемые в тот или иной акт, последовательно или параллельно. Скорее всего это некоторый пул, в котором принимают участие все слои и все компоненты структуры сознания.

Если представить предлагаемую структуру сознания в целом, то рефлексивный слой занимает в ней промежуточное место между бытийным и духовным слоями. Рефлексивный слой, наряду со своими собственными функциями, выполняет по отношению к другим слоям своего рода контрольные функции: он не позволяет бытийному слою слишком заземляться, совсем погружаться в быт (ср. В.Маяковский: «Любовная лодка разбилась о быт»), а духовному – чрезмерно воспарять и вовсе отрываться от реальности и растворятся в мифах. Например: «Мы поднимаемся только на те башни, которые сами можем построить» (О.Мандельштам). Рефлексивный слой как бы подчиняется фрейдовскому принципу реальности.

Разумеется, функции сознания далеко выходят за пределы непосредственного обеспечения деятельности и действия. Слава Богу, есть поток сознания, который может далеко унести нас от них, в том числе в будущее, перенести в него смыслы, которые, в свою очередь, способны осветить настоящее и т.д. Есть медитация, покой, молчание, словом, есть место и время для спонтанной жизни сознания, для свободы и творчества - все это далеко выходит за пределы статьи.

Настало время вернуться к началу статьи и прежде всего к вопросу о сознании как предмете психологии. Ответ на него, собственно, содержится в эпиграфе, взятом из «Эстетических фрагментов» Г.Г.Шпета. Предмет психологии сознания - это Игра и Жизнь сознания, Слово на Слово, Диалог. Но слово, понятое как Логос, т.е. как слово и дело, как разум и смысл. Слово во всем богатстве своих внешних и внутренних форм, изучавшихся В.Гумбольдтом, А.А.Потебней, Г.Г.Шпетом и др. Шпет даже провозгласил слово (а не чувственность) главным принципом познания (что, правда, не отменяет золотого правила: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать).

Психологическое изучение сознания нельзя ограничить отражением, ориентировкой, даже поиском. Кажется, Сальватор Дали сказал: я не ищу, я нахожу. Здесь нужен более сильный образ, чем поиск. Когда я работал над текстом, меня преследовал и вел платоновский образ охоты, которая, как известно, пуще неволи. Согласно Платону, чувственность охотится за идеями, чтобы стать чем-то определенным, а идея охотится за чувственностю, чтобы осуществиться. У Спинозы, память - это ищущий себя интеллект. По этой же логике, живое движение - это ищущий себя смысл. Да и сам человек ищет самого себя с помощью сознания, а не только ориентируется в мире. Охотится за своим предметом и наука (пока она жива), в том числе и психология. Предложенная в статье структура сознания - это не больше, чем возможный предмет психологии сознания (но и не меньше!). Или - это психологическая проекция возможного, развитого сознания. В этом пункте, чтобы меня не приняли за afterпостмодерниста, мечтающего о небытийной реальности, уместно вспомнить, что за мной числится должок. Не могу не посочувствовать и не помочь коллегам психофизиологам, хлопочущим о нейронах сознания. Нейроном даже не слишком богатого сознания, описанного в настоящей статье, является весь человек, с духом, с душой, с телом. С его настоящим, прошлым и будущим. Трижды так!

Несколько слов в заключение. Мыслимая структура сознания не только полифонична, но и полицентрична. Каждая из образующих бытийного, рефлексивного и духовного слоев сознания может стать его центром. Смена таких зафиксировавшихся (иногда болезненно) центров тем легче, чем выше духовная вертикаль, представленная в сознании. А подобная смена (смены) необходима, поскольку сознание должно быть открытым, свободным и всеобъемлющим, если, конечно, оно не отравлено, и не заместилось идеологией, «обманами путеводными», т.е. «ложным сознанием». Смена необходима и для поиска точки опоры, для самопознания. Другими словами, полицентризм столь же необходим сознанию, как моноцентризм - совести. Полицентризм и плюрализм совести равнозначны ее отсутствию. Но это уже философия (и онтология) не психологии, а этики, морали, нравственности, которые, впрочем, не должны быть чужды и психологии.

 

Литература

Абульханова-Славская К.А. Принцип субъекта в философско-психологической концепции С.Л.Рубинштейна // Сергей Леонидович Рубинштейн. Очерки, воспоминания, материалы. – М., 1989.

Бахтин М.М. Собрание сочинений в 6-ти томах. – М., 1998-2002.

Бубер М. Два образа веры. – М., 1995.

Велихов Е.П., Зинченко В П., Лекторский В.А. Сознание: опыт междисциплинарного исследования // Вопросы философии, 1988. № 11. – С. 3-30.

Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Роль рефлексии в построении предметного действия // Человек, 2001, №6.

Запорожец А.В. Избранные психологические труды. В 2-х т. – М., 1986.

Зинченко В.П. Искусственный интеллект и парадоксы психологии // Природа, 1986. № 2.

Зинченко В.П. Проблема образующих сознания в деятельностной теории психики / Вести. МГУ. Сер. 14, Психология, 1988. № 3. – С. 25-33.

Зинченко В.П. Культура и техника// Красная книга культуры? / Под ред. И.Т. Фролова. – М.: 1989.

Зинченко В.П. Миры сознания и структура сознания // Вопросы психологии, 1991, №2.

Зинченко В.П. Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили. К началам органической психологии. – М., 1997.

Зинченко В.П., Вергилес Н.Ю. Формирование зрительного образа. – М., 1969.

Зинченко В.П., Мамардашвили. М.К. Об объективном методе в психологии // Вопросы философии, 1977. № 7. – С. 109-125.

Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Исследование высших психических функций и эволюция категории бессознательного // Вопросы философии, 1991. №10.

Зинченко В.П., Смирнов С.Д. Методологические вопросы психологии. – М., 1983.

Кассирер Э. Тайна политических мифов // Октябрь, 1993, №7.

Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения: В 2т. Т. 1. – М., 1983.

Лефевр В.А. «Непостижимая эффективность математики в исследовании рефлексии // Вопросы философии, 1990, №7.

Мамардашвили М.К. Сознание как философская проблема // Вопросы философии, 1990. № 10. – С. 3-18.

Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. – М., 1990.

Петровский В.А. Феномен субъектности в психологии личности. Автореферат дисс. докт. психол. наук. – М., 1993.

Померанц Г. Записки Гадкого утенка // Знамя, 1993. №7.

Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. – М., 1973.

Рубинштейн С.Л.. Очерки, воспоминания, материалы. – М., 1989.

Франкл В. Человек в поисках смысла. – М., 1990.

Шпет Г.Г. Сочинения. – М., 1989.

ШпетГ.Г. Philosophia Natalis. Избранные психолого-педагогические труды. – М., 2006.

Эльконин Д.Б. Избранные психологические труды. – М., 1989.

Юлина Н.С. Д.Деннет: самость как «центр нарративной гравитации» или почему возможны самостные компьютеры.

 

Проблема сознания с позиций метасистемного подхода1

А.В.Карпов

Ярославский государственный университет

 

1

Проблема сознания и, соответственно, тот базовый теоретический конструкт, в котором она репрезентируется на уровне научного исследования (то есть категория сознания) обладают, как известно, рядом специфических и даже уникальных особенностей гносеологического плана. Эти особенности, будучи глубоко различными по содержанию, имеют, однако, один общий признак» - все они так или иначе затрудняют научное исследование данного феномена, а иногда – и ставят принципиальные преграды на его пути.

Не претендуя, разумеется, на полный охват всех этих особенностей, отметим некоторые – наиболее существенные, на наш взгляд, среди них. Первой является, безусловно, беспрецедентная сложность данной проблемы – сложность, которую во всем ее объеме еще предстоит понять. Данная проблема – это своеобразный «научный монстр», к которому часто «страшно» и рискованно даже подступиться. Последнее иногда выступает причиной для формирования у исследователей некоторого аналога состояния «выученной беспомощности»: сложность проблемы слишком велика, шансы на успех слишком малы, а предпринимаемые попытки ее решения очень часто не приводят к ощутимым результатам. Все это и порождает указанное состояние.

Далее, эта проблема является, безусловно, комплексной, междисциплинарной и, по существу, общенаучной проблемой. Различные науки, ставя и пытаясь исследовать ее, фиксируют по необходимости лишь определенный «срез» в ее многомерном содержании. Поэтому только взаимодополнение данных многих наук может служить адекватной основой для ее продуктивного развития.

Третья особенность данной проблемы заключается в ее чрезвычайно высокой (быть может, – наиболее высокой среди всех психологических проблем) значимости, «степени фундаментальности». Сознание, фактически, «это и есть мы сами» (Монтень) – наше «Я», данное самому себе и образующее тем самым субъектность, личностность как таковые. Более «психологичного» и уникального предмета психологического исследования, по-видимому, просто не существует, чем и определяется значимость его изучения в целом.

Еще одна – также специфическая особенность данной проблемы заключается в том, что, как справедливо отмечается в (Аллахвердов), сознание столь же понятно обыденному познанию, сколь оно непонятно познанию научному. В нем совпадают предельная субъективная понятность, непосредственность данного феномена с принципиальными трудностями его объективного, то есть собственно научного познания[1]. С этой особенностью тесно связано то, что по отношению к феномену сознания складывается такая гносеологическая ситуация, когда познаваемое (то есть сам этот феномен) и познавательные средства – «познающее» оказываются не только равнопорядковыми и «равномощными», но и, фактически, тождественными. В связи с этим, формулируется известный вопрос о принципиальной возможности «познания сознания средствами самого сознания». Оценки возможности такого познания чаще всего носят пессимистический характер, что, например, послужило основой для отнесения данной проблемы к числу так называемых «мировых загадок», которые П.Дюбуа де Раймон представил в своей известной формулировке как «не знаем и не узнаем» (курс. наш. – А.К.).

Наряду с этим (хотя в определенной мере – «несмотря на это»), существует и еще одна особенность данной проблемы. Она – как своеобразный «магнит», вопреки ее сложности, «притягивает» к себе внимание наиболее выдающихся ученых (причем, не только психологов), заставляя их, обычно на завершающих этапах их научной деятельности, уже после сделанных ими крупнейших открытий в самых различных областях науки обращаться к ней (И.П.Павлов, Д.Экклс, Ф.Крик, К.Прибрам и др).

Констатируя все эти особенности проблемы сознания и отдавая полный отчет в ее беспрецедентной сложности, мы считаем возможным обратить внимание и на еще одну – также характерную ее черту. Она заключается в том, что данная проблема так сказать очень «сензитивна» к тем или иным – действительно, крупным открытиям и достижениям, представая с их позиций в новом свете (например, известно, какое влияние на способ понимания сознания оказало открытие голограммы, приведшее к так называемой «голографической метафоре» исследования сознания (К.Прибрам). Причем (это также характерно для данной проблемы), отнюдь не всегда эти достижения упрощают ее, а напротив, часто вскрывают ее еще бóльшую сложность и глубину.

Вместе с тем, все же общий «вектор» такого развития  носит позитивный характер. В этой связи можно, например, отметить те поистине парадигмальные сдвиги, которыми сопровождалась экспликация данной проблемы после исследований функций ретикулярной формации мозга (Мэгун); после ее разработки с позиций системного подхода и развития «системной психофизиологии» (Александров; Швырков); после ряда открытий, сделанных в современном метакогнитивизме (Flavell; Kosslyn, Flinn, Amsterdam, Wang; Nelson; Metacognition…) и др. Именно эта особенность - сензитивность проблемы сознания к новым подходам позволяет допустить, что и иные, пока не реализованные по отношению  к ней гносеологические средства, также могут привести к определенным результатам и определенному прогрессу в ее разработке. В связи с этим, можно предположить, что конструктивная разработка данной проблемы, возможна, в частности, и с позиций предложенного нами нового варианта принципа системности – с позиций метасистемного подхода (Карпов, 2004аб). Именно это и составляет основную цель данной статьи.

2

Содержание метасистемного подхода и его специфика при реализации собственно психологических исследований были неоднократно и достаточно подробно раскрыты в наших предыдущих работах (Карпов, 2002, 2004аб, 2005), что освобождает от необходимости останавливаться на его подробной характеристике в данной статье. Вместе с тем, некоторые, наиболее принципиальные и непосредственно относящиеся к ее основной цели положения данного подхода, все же необходимо напомнить.

Исходным моментом и своеобразным «импульсом» для разработки данного подхода явилась та ситуация которая сложилась в настоящее время в области «системных исследований» и которая характеризуется как известно, явным снижением интенсивности такого рода исследований и даже – определенным скепсисом в отношении эвристических возможностей самого системного подхода. В работе (Карпов, 2004б) показано, что в основе данной ситуации лежат две группы причин. Первая связана с недостатками его применения, с недостаточной методологической культурой исследований. Вторая связана с причинами более имплицитного, но одновременно – и более принципиального характера: с недостатками самогó системного подхода. В свою очередь, эти причины обусловлены тем, что системный подход в его современном виде не является «полностью сформировавшимся» и «окончательно развившимся». Напротив, значительно более конструктивным является его трактовка как развивающегося принципа, подхода. В силу этого, многие недостатки, проявившиеся в ходе его реализации, должны быть поняты не как порожденные его атрибутивными ограничениями, а как обусловленные недостаточным уровнем его собственного развития.

В связи со сделанным заключением, необходимо сформулировать проблему, которая является основной и критически значимой для методологической рефлексии принципа системности, а также для определения перспектив его дальнейшего развития. Может ли быть развит и усовершенствован сам системный подход (а не только способы его применения) по отношению к тому виду, в котором он представлен сейчас? Если да, то, как именно? Содержатся ли в нем самом определенные внутренние предпосылки и условия для его дальнейшего развития?

Показательно, что именно к этим – наиболее острым и принципиальным  вопросам, так или иначе, приводят наиболее серьезные современные попытки развития системного подхода. Это, в частности, введение понятия «полисистемности» (Д.Н.Завалишина); обоснование и развитие «межсистемного подхода» (Ю.Я.Голиков, А.Н.Костин); комплексное методологическое развитие базовых положений системного подхода в работах В.А.Барабанщикова, В.Н.Садовского, Э.Г.Юдина; разработка так называемых «синергетических версий» системного подхода (Г.Хакен, И.Пригожин) и др.

Вместе с тем, последовательная и все более полная реализация системного подхода (в том числе – и в его «неклассических» вариантах) по отношению к собственно психологической проблематике убедительно показывает и то, что в настоящее время он нуждается не в «косметической коррекции», а в переосмыслении некоторых его базовых положений, в их дальнейшем развитии. Об этом, в частности, свидетельствуют две принципиальные теоретические трудности, к которым привело сегодня развитие системного подхода и преодоление которых может служить конкретными направлениями его дальнейшего развития и даже – своеобразной «подсказкой», как именно это развитие должно осуществляться.

1. Первая из них составляет довольно своеобразный феномен, который можно обозначить как «парадокс высшего уровня организации систем» Его суть заключается в следующем. С одной стороны, высший уровень в иерархической организации любой системы, находясь внутри нее, но, не исчерпывая ее содержание (по определению), является тем самым частью этой системы. Это – важнейшая, решающая, доминирующая и пр., но все же именно часть системы. Она осуществляет координирующие, организующие и управляющие функции по отношению к остальным частям системы.

С другой стороны, любая система (в особенности – сложная) может быть эффективно организована лишь в том случае, если ее «координирующий и управляющий» центр имеет в качестве объекта своего управления не какую-либо часть системы, а всю ее, все ее содержание – в том числе, разумеется, и все уровни, включая и высший. Тем самым складывается внутренне противоречивая ситуация, при которой высший уровень системы должен входить в ее состав, но одновременно – быть как бы «за» и «вне» этого состава, точнее – «над» ним. Это, впрочем, достаточно давняя и традиционная трудность, попытки преодоления которой приводят, например, к выделению в той или иной системе некоторой «управляющей суперсистемы» (которая, однако, сама нуждается в «верховном» управлении»), в результате чего возникает типичная ситуация «дурной бесконечности». В психологии эта же трудность является, в конечном итоге, главной причиной «метафоры гумункулуса».

На наш взгляд, наиболее естественным, хотя и достаточно радикальным способом снятия указанного парадокса может быть предположение, согласно которому в содержании системы может существовать такой уровень, который одновременно является и ее собственным уровнем, и уровнем, выходящим за ее пределы (метауровнем), то есть в определенном смысле – локализованным вне ее[2].

2. Вторая трудность (а одновременно - и своеобразная «подсказка» для возможного направления развития системного подхода) заключается в сложности и противоречивости  содержания одного из ключевых «системных понятий» – понятия метасистемного уровня организации. Уже в ранних работах по общей теории систем (Л.фон Берталанффи) происходит дифференциация данного уровня от иных уровней и указывается, что метасистемный уровень является не только высшим, но и принципиально «открытым»; через него система взаимодействует с иными системами и развивается в таком взаимодействии (цит. По: Роговин).

Вместе с тем, приходится констатировать, что понятию метасистемного уровня явно «не повезло» в плане внимания к нему со стороны исследователей и, соответственно, - в плане его изученности. Этому, конечно, в значительной степени способствовала и сложность, противоречивость, а в чем-то – даже парадоксальность данного уровня. Причем, эта противоречивость и двойственность заложена даже в самой этимологии понятия «метасистемный»: она указывает на то, что некая сущность (в данном случае – уровень) и принадлежит системе, и лежит вне ее. Но тогда возникает вопрос, где же «на самом деле» локализуется данный уровень? Обычно принимается второй из указанных вариантов, причем – в упрощенной форме, когда понятием метасистемности обозначается сам факт включенности той или иной системы в иные системы более высоких порядков, а также ее взаимодействия с ними. Такая, повторяем, - упрощенная трактовка не исчерпывает собой всей специфики понятия метасистемного уровня и тем более – никак не объясняет его, а фиксирует лишь тривиальный факт взаимодействия системы и метасистемы. На наш взгляд, для того, чтобы более адекватно и конструктивно раскрыть его специфику, необходимо допустить, что метасистемный уровень может локализоваться внутри самой системы. Он, по-видимому, вообще имеет двойную локализацию – и вне, и внутри системы, в связи с чем формы, механизмы и способы его существования также могут быть принципиально гетерогенными.

Таким образом, все сказанное свидетельствует о важной, но пока явно недостаточно осмысленной роли, которая может принадлежать в развитии системного подхода понятию метасистемного уровня организации. Более того, оно остается и одним из самых противоречивых, непонятных и отчасти – даже парадоксальных. Эта парадоксальность связана, прежде всего, с тем, что метасистемный уровень, рассматриваясь как принадлежащий той или иной системе и, более того, трактуясь как ее «высший и ведущий» уровень (по определению), обычно не включается в состав и содержание этой системы, а локализуется вне ее – в плане ее взаимодействий с более общими целостностями – метасистемами. Исторически сложившиеся, традиционно закрепившиеся и ставшие аксиоматическими представления в данной области предпочитают «не замечать» (для сохранения концептуального комфорта) эту противоречивость и парадоксальность понятия метасистемного уровня. Вместе с тем, как показывает проведенный выше анализ, эти представления не только могут, но и должны быть существенно уточнены, а частично – и скорректированы. Без такой коррекции вряд ли возможно развитие самого системного подхода в целом.

По-нашему мнению, для того, чтобы преодолеть сформулированные выше – действительно, принципиальные трудности, необходимо попытаться дать ответ на следующий вопрос. Является ли положение о том, что метасистемный уровень локализуется только вне самой системы, общим и универсальным для всех типов реально существующих систем? Или же такая – «экстрасистемная» локализация – является, хотя и наиболее типичной и распространенной, но все же частной, а не общей закономерностью организации систем?

Очевидно, что в случае позитивного ответа на данный вопрос надо будет признать возможность включения метасистемного уровня в структуру и содержания самих систем, то есть его существование не только в «экстрасистемном», но и в «интрасистемном» плане. Причем, следует помнить, что речь должна идти о возможности существования именно – в той или иной форме (а не об онтологической представленности как одной их таких форм).

Предпринимая попытку ответа на данный вопрос, мы считаем необходимым подчеркнуть следующее. Вся история развития психологии, ее наиболее общие положения, а также сама атрибутивная природа психики указывают на существование следующего базового и фундаментального (а не исключено, - и наиболее общего) принципа ее организации. Более того, этот принцип является настолько общим, его проявления и воплощения настолько многообразны, а сам он настолько «привычен и обычен», что подробно раскрывать его нет необходимости, а достаточно лишь указать на его смысл. Внешняя – объективная реальность (как метасистема, с которой исходно взаимодействует психика) получает в ней своего рода «удвоенное» существование в виде субъективной реальности - в форме так называемого «отраженного» (если пользоваться традиционной терминологией). Эта субъективная реальность может принимать очень разные формы, она может по-разному обозначаться и трактоваться в плане ее механизмов, структур и процессов, но сам факт ее существования неоспорим и непреложен[3]. В психологии существует очень много понятий для обозначения этой реальности, а также ее разновидностей, форм, аспектов, проявлений и т.д. Приведем лишь некоторые из них: «внутренняя информация», «знания», «ментальные репрезентации», «когнитивные схемы», «опыт», «образ мира», «внутренний мир», «модель ситуации», «субъективные репрезентации», «скрипты» фреймы и мн.др. (Аллахвердов; Карпов, 2004аб; Найссер; Петренко; Сергиенко; Стернберг, Форсайн; Denis, Flavell; Kosslyn, Flinn, Amsterdam, Wang; Когнитивная…; Ментальная…).

Иными словами, атрибутивная природа психики, а одновременно – ее уникальность (и это раньше обозначалось как ее «отражательная природа») такова, что в ней объективная реальность получает свое «удвоенное бытие» в форме реальности субъективной. Более того, чем полнее, адекватнее и точнее будет совпадать последняя с объективной реальностью, тем бóльшие предпосылки обеспечиваются и для решения общеадаптационных задач. Следовательно, можно констатировать, что та метасистема, с которой исходно взаимодействует психика, в которую она объективно включена и которая «внешнеположена» ей, оказывается представленной в структуре и содержании самóй психики. Она транспонируется в психику, хотя и в очень специфической форме – в форме реальности субъективной (которая, однако, по самой своей сути и назначению должна быть возможно более подобной в аспекте своих информационных и содержательных характеристик объективной реальности).

Естественно, что наиболее сложным и главным исследовательским вопросом является проблема того, как именно это происходит? Как порождается субъективная реальность во взаимодействии с внешней, объективной реальностью? По существу, это и есть основной вопрос психологии, и она пока не готова дать на него удовлетворительный ответ. Однако сам факт порождения и, соответственно, - существования субъективной реальности именно как своего рода «удвоенной» объективной реальности имеет место и не взывает сомнений. Причем, - «не вызывает» в такой степени, что этот фундаментальный факт очень часто просто принимается как данность и не учитывается в должной мере при решении тех или иных исследовательских задач. В частности, он очень слабо учитывается и в исследованиях, базирующихся на принципе системного подхода, а также – что еще более негативно – в содержании самого системного подхода.

Итак, сама сущность психического такова, что в его собственном содержании оказывается представленной и получает свое «удвоенное» существование та метасистема, которая является по отношению к нему исходно «внешнеположенной» и в которую оно само объективно включено. Повторяем, что речь идет именно об определенной форме существования этой объективной реальности, а не о ее онтологической представленности в психике. Причем, чем более полным, адекватным и так сказать «глобальным» является такое представительство метасистемы в собственном содержании психики, тем «лучше для последней» - тем выше ее адаптационные и многие иные возможности.

По отношению к психике метасистемный уровень имеет поэтому уже не только «экстрасистемную» представленность (как по отношению практически ко всем иным известным в настоящее время системам), но и «интрасистемную» представленность. Метасистема, в качестве которой по отношению к психике выступает, в конечном итоге, вся «внешнеположенная» ей объективная реальность, получает в содержании самóй психики свое «удвоенное бытие», свое «второе существование». Оно, разумеется, нетождественно онтологической представленности, а принимает качественно иные формы. Кардинальное отличие всех этих форм от «исходного бытия» метасистемы состоит в том, что они носят своего рода противоположный по отношению к нему характер – имеют не материальную, а идеальную природу. Для их обозначения, как мы уже отмечали, в психологии выработано множество понятий, указанных выше. И наоборот, метасистемный уровень синтезирует в себе все эти важнейшие психические образования, а само понятие метасистемного уровня является родовым по отношению к каждому из них как видовому.

Предложенная выше трактовка метасистемного уровня как «встроенного» внутрь системы и, более того, локализованного на «вершине» ее структурно-уровневой иерархии, позволяет сформулировать и еще одно предположение. По-видимому, те представления о «мире систем», которые исторически сложились и являются традиционными в настоящее время, не могут считаться достаточными и «окончательными». Согласно им, как известно, высшим «внутренним» уровнем организации является общесистемный уровень, а метасистемный уровень рассматривается как внешний, локализованный во взаимодействиях самой системы с другими системами (метасистемами). Эти представления справедливы для очень многих и – более того, по-видимому, для подавляющего большинства типов и классов реально существующих систем. Они, однако, не универсальны и потому – не абсолютны. Дело в том, что, как показано выше, существует, как минимум, еще один класс систем, для которых указанное условие – условие внешней представленности метасистемного уровня – не выполняется. В них он, напротив, включен – «встроен» в содержание их самих и, более того, локализуется на вершине их общей структурно-уровневой иерархии. Отсюда с необходимостью следует, что и общая теория систем и системный подход – в их современном виде, то есть в виде, сформировавшемся на основе представлений об универсальном и абсолютном характере систем только с «внешним» метасистемном уровне, также не являются общими. Они – частный, хотя, не исключено, и важнейший случай более общих представлений, учитывающих существование всех классов систем – в том числе и систем со «встроенным» метасистемным уровнем. Нетрудно видеть также, что развитые выше представления о специфическом классе систем – о системах со «встроенным» метасистемным уровнем позволяют в определенной мере снять кажущееся, на первый взгляд, противоречие между «полярными» трактовками самого метасистемного уровня как либо принадлежащего системе, либо не принадлежащего ей. Способ разрешения данного противоречия должен базироваться, по нашему мнению, не на принципе «или-или», а на принципе «и-и», т.е., фактически, - на принципе дополнительности, который, как известно, является достаточно мощным эвристическим средством решения ряда научных проблем, в т.ч. – и весьма сложных и общих.

Реализация сформулированных выше общеметодологических положений по отношению к ряду важнейших объектов психологического исследования (системы психических процессов, способностей личности, структурно-функциональной организации деятельности, процессов принятия решения и мн. др.) позволила получить и еще один – достаточно показательный, на наш взгляд, результат (Карпов, 2004 аб). Он состоит в том, что не только психика в целом, но и ее основные «составляющие» (в частности те, которые указаны выше) также организованы на основе метасистемного принципа и представляют собой не что иное, как системы со  «встроенным» метасистемным уровнем. «Целое» (психика) как бы повторяет (мультиплицирует) себя в своих «частях»; они, в свою очередь, воспроизводят в себе базовые принципы архитектоники «целого».

Данный общий результат, а также те аргументы теоретического плана, которые сформулированы выше, позволяют сделать следующее предположение. Оно заключается в том, что, по-видимому, не только те «составляющие», которые уже были исследованы ранее (и принадлежность которых к системам со «встроенным» метасистемным уровнем доказана (Карпов, 2004 аб), но и такая - предельно обобщенная, интегративная и специфическая «составляющая» психики, каковой является сознание, также выступает в аналогичном статусе. Другими словами, можно предположить, что и сознание как несомненная психическая реальность и столь же несомненно представленное системное образование, также принадлежит к категории систем со «встроенным» метасистемным уровнем. Представленный ниже теоретический анализ направлен на верификацию данного предположения.



1 Статья подготовлена при финансовой поддержке Гранта Президента РФ (№ проекта НШ-5262.2006.6) и РГНФ (№ проекта 06-06-00103а).

[1] В этой связи уместно вспомнить известную мысль А.Эйнштейна о том, что «самое непонятное в мире то, что он понятен». С еще большей степенью очевидности можно констатировать: самое непонятное во внутреннем мире (то есть в «мире сознания») то, что он понятен.

[2] Несмотря на то, что это заключение с формально-логической точки зрения представляется, на первый взгляд, внутренне противоречивым, не будем, однако торопиться с оценками его корректности, помня, например, о той огромной роли, которую сыграло в развитии психологии еще более «противоречивое и парадоксальное» понятия опережающего отражения.

[3] Более того, как известно, степень его неоспоримости и очевидности даже выше, нежели очевидность существования объективной реальности, что послужило основанием для целого ряда философских направлений и доктрин.

должен был бы вступать иной принцип: в каждом поведенческом, деятельностном, адаптационном акте его организация должна была бы строиться на базе учета всей информации, всего содержания, представленного в психике. Это, однако, объективно невозможно (а если и было бы возможным, то являлось бы просто невыгодным, нерациональным – как бы «заведомо избыточным»). Этот функциональный орган – своеобразное «средство борьбы» с практически неограниченной информационной «емкостью» психики, с чрезвычайно большим количеством информации, представленной в ней. С этой точки зрения, то есть с позиций понятия функционального органа, сознание, действительно, раскрывается как «часть» всей психики, как ее орган. Однако, как мы уже отмечали выше, эта точка зрения отражает лишь один аспект данной проблемы – так сказать объективный подход к соотношению психики и сознания, производна от позиции «внешнего наблюдателя».

В действительности, реальная картина и истинная специфичность этого функционального органа гораздо сложнее. Дело в том, что он, представляя собой, действительно, «часть целого», выступает, вместе с тем, повторяем, как очень специфическая (если не сказать – уникальная) «часть». Эта уникальность состоит в том, что субъективно (то есть с позиций «внутреннего наблюдателя» - самой личности, которому только и «открывается», презентируется сознание) она является уже не «частью», а таким образованием, в котором субъективно дано все «целое». Более того, это – «единственно возможная часть», в которой и через которую психическое презентировано субъекту, обретает для него статус реальности, вообще – «существует-для-него». Последнее достигается, как мы пытались показать выше, за счет того, что сознание (как «часть») и в аспекте структурно-функциональной организации, и в аспекте базового компонентного состава, и в аспекте информационного содержания мультиплицирует  все «целое», как бы «повторяет» его (хотя, естественно, и не в полном объеме). Однако, поскольку иного способа «доступа к собственной психике» у субъекта просто нет, то такая – мультиплицированная форма репрезентирует субъекту всю его психику в целом.

Понятно, что данное заключение ставит, быть может, наиболее принципиальный и сложный вопрос – вопрос о механизмах указанного мультиплицирования; о том, как «целое» повторяет (или, по крайней мере, - интегративно проявляет себя) в «части». Это, по существу, и есть вопрос о конкретных механизмах сознания, о соотношении сознательного и бессознательного в психике и его еще предстоит решить. Однако в наиболее общем плане уже сейчас ясно, что, поскольку сам этот функциональный орган формируется и функционирует на основе принципа мультиплицирования психики в сознании и поскольку само мультиплицирование (по определению) никогда не бывает и не должно быть полным, исчерпывающим, то само сознание оказывается возможным лишь благодаря тому, что некоторая часть содержания психического не представлена в нем самом.

Другими словами, принцип мультиплицирования - «встраивания» метасистемы (психики) в систему (сознание) с объективной необходимостью требует понимания «сознательного» и «бессознательного» как таких модусов психического, которые могут существовать только «в связанном» друг с другом виде, во взаимополагаемости друг другом, как взаимопорождающие друг друга сущности, как свое «alterego». Сознательное порождается лишь постольку, поскольку определенная часть психического обретает статус бессознательного; последнее при этом выступает своеобразной «базой», имплицитным содержанием, «неявным знанием», которого актуально (для субъекта) не существует в данный момент времени, но без которого само это актуальное, то есть содержание сознания, невозможно. Бессознательное также конституируется по принципу «оппозиции» сознательному: как его «отрицательная», а точнее – отрицаемая им составляющая. Та часть информационного содержания психики, которая презентирована как осознаваемая, потому и является таковой – то есть «осознанной», «понятной», базируется на ином – еще более обширном «информационном массиве» - на бессознательно, имплицитно представленной информации. Опора на нее выступает объективным средством «декодирования» эксплицитной информации, делая ее именно таковой, то есть эксплицитной – явной, субъективно понятной, осознаваемой.

В связи с этим, получает объяснение тот факт, что практически все определения бессознательного (и даже сама этимология данного понятия - «бессознательное») носят отрицательный характер. Однако, истинная диалектика и реальная сложность соотношения сознательного и бессознательного таковы, что мера организованности и эффективности психики тем выше, не чем более они разделены, а чем в большей степени они предполагают друг друга, чем в большей степени используют друг друга как свою генеративно-порождающую основу. Проще говоря, полнота, четкость, широта, «ясность» и пр. сознания тем выше, чем в большей степени в большем объеме интегрирована, а «не непредставлена» бессознательная, имплицитная информация; чем в большей степени «эксплицитная информация» (содержание сознания) опирается на «имплицитную» (неосознаваемую) информацию.

Таким образом, завершая анализ, представленный в данном разделе, можно сделать следующие выводы. Все приведенные выше аргументы, по-видимому, в достаточной степени свидетельствуют о том, что сознание, будучи, естественно, сложнейшей и вполне самостоятельной, качественно определенной системой, в то же время выступает и как разновидность очень специфического типа систем. Оно формируется (и филогенетически, и онтогенетически, и актуальногенетически) по принципу мультиплицирования «целого» психики) в «части» (то есть в нем самом). Лишь благодаря такому принципу оно (сознание) становится и возможным, и эффективным. Но это означает, что с позиций системной методологии сознание «как система» должно быть отнесено к охарактеризованным во втором разделе системам со «встроенным» метасистемным уровнем. В связи с этим, можно видеть также, что наиболее общий принцип конституирования сознания идентичен тому принципу, на основе которого, как было показано нами в (Карпов, 2004 аб), формируются и функционируют иные – столь же фундаментальные «составляющие» психики – психические процессы, способности, деятельность, процессы принятия решения, а также вся она в целом. Психика в целом, являясь системой со «встроенным» метасистемным уровнем, «повторяет» этот принцип организации в своих основных «составляющих», за счет чего обеспечивается, в частности, единство и скоординированность ее функционирования, изоморфизм ее базовых, наиболее фундаментальных механизмов, а также их конгруэнтность друг другу.

Вместе с тем, мы считаем необходимым подчеркнуть, что именно по отношению к феномену сознания степень выраженности данного принципа практически достигает своего «предела» - апогея представленности. Дело в том, что сознание «как система», с одной стороны, действительно, представляет собой разновидность общего класса систем со «встроенным» метасистемным уровнем. Однако с другой стороны, это «встраивание» метасистемы в систему приводит к тому, что сама исходная метасистема (которая, собственно, и «встраивается» в систему – в сознание), фактически, перестает существовать субъективно – трансформируется в бессознательное и никак (просто по определению) «не ощущается» субъектом, «не дана» ему. В этом состоит одна из уникальных особенностей сознания как такового. Психика, формируя объективно необходимый для эффективной реализации задач, «возложенных» на нее, функциональный орган, «встраивается» в него, что и выступает одним из главных механизмов конституирования сознания. Однако именно поэтому и одновременно с этим порождается и нечто такое, что обладает не просто «иной», а противоположной качественной определенностью – бессознательное. В силу этого можно заключить, что конституирование сознания как системы со «встроенным» метасистемным уровнем одновременно является и механизмом порождения самого бессознательного.

Итак, принадлежность сознания к системам со «встроенным» метасистемным уровнем лежит в основе конституирования как самого «сознательного» в психике, так и «бессознательного» в ней. Первое (сознательное) формируется на основе принципа мультиплицирования «целого» в «части», по  принципу формирования системы со «встроенным» метасистемным уровнем. Это, однако, приводит к тому, что все содержание психического в целом, во-первых, оказывается субъективно саморепрезентированным личности как «осознаваемое». Однако благодаря именно этому обретает свой истинный статус и «бессознательное», становятся возможными взаимодействия, взаимопереходы сознательного и бессознательного, играющие огромную роль во всей организации психики. Кроме того, все это, в конечном итоге, и лежит в основе порождения субъективной реальности как таковой – того, что «дано», что «ощущается» субъектом, что «для-него-существует» и через что существует все остальное, то есть объективная реальность. Причем, как это подчеркивается во многих философских доктринах, такое «существование-для-субъекта» обладает наиболее очевидной и не подлежащей сомнению реальностью – реальностью еще более очевидной, нежели существование «внешнеположенного» - объективного мира (достаточно напомнить в этой связи декартовское «cogitoergosum»). Сама объективная реальность существует непосредственно лишь постольку, поскольку она представлена как субъективная реальность; последняя же может «субъективно ощущаться», репрезентироваться лишь на основе механизма «встраивания» психического в одну из его «составляющих» - в сознание.

Все это и объясняет тот – парадоксальный, на первый взгляд, факт, который уже был констатирован выше и который заключается в том, что по отношению к сознанию «часть» становится бóльшим, нежели «целое»; причем, даже – не просто «бóльшим», а такой «частью», которая – с точки зрения «внутреннего наблюдателя», то есть субъекта, приводит к тому, что само «целое» как бы «перестает существовать» - ощущаться, осознаваться, обретая статус бессознательного.

*

Итак, в данной статье категория сознания и, соответственно, та реальность, которая им обозначается, была подвергнута анализу с позиций метасистемного подхода. Естественно, что мы отдаем полный отчет в том, что реализованный подход является одним из многих возможных подходов к изучению такой сложнейшей и многоаспектной проблемы, как проблема сознания. Она допускает свое решение лишь через взаимодополнение и синтез данных, получаемых с позиций многих подходов. Свой вклад в это может, на наш взгляд, внести и трактовка сознания с позиций принципа метасистемности, поскольку, как было показано выше, она содействует решению ряда ее ключевых теоретических вопросов, а также определяет новые ориентиры ее дальнейшей разработки.

 

Литература

Александров Ю.И. Основы психофизиологии. - М.: ИНФРА-М, 1997. Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. – СПб., 2000.

Барабанщиков В.А. Системная организация и развитие психики // Психологический журнал, 2003. Т.24. №1. - С.29-46.

Голиков Ю.Я., Костин А.Н. Проблема методологических оснований анализа межсистемных взаимодействий // Психологический журнал, 1995. Т.16. №4. - С.11-25.

Завалишина Д.Н. Поилисистемный подход к исследованию мыслительных задач // Психологический журнал, 1995. Т.16. №3. - С.32-42.

Зинченко В.П. Миры сознания и структура сознания // Вопросы психологии, 1991, №2. - С.15-37.

Карпов А.В., Скитяева И.М. Психология рефлексии. - М.: ИП РАН, 2002.

Карпов А.В. Психология рефлексивных механизмов деятельности. - М.: ИП РАН, 2004 а.

Карпов А.В. Метасистемная организация уровневых структур психики. - М.: ИП РАН, 2004 б.

Карпов А.В. О метасистемном подходе в психологии // Труды Ярославского методологического семинара. Т.2. Яросалвль, 2004. - С.21-34 в.

Карпов А.В., Скитяева И.М. Психология метакогнитивных процессов личности. - М.: ИП РАН, 2005.

Когнитивная психология / Под ред. В.Н.Дружинина, Д.В.Ушакова. - М.: ПЕР-СЭ, 2002.

Ментальная репрезентация. - М.: ИП РАН, 1998.

Монтень М. Опыты. - М.: Искусство, 1978.

Мэгун Р. Бодрствующий мозг. - М.: Мир, 1965.

Найссер У. Познание и реальность. - М.: Прогресс, 1981.

Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. - М: МГУ, 1988.

Прибрам К. Языки мозга. - М.: Прогресс, 1975.

Пригожин И. Порядок из хаоса. - М.: Наука, 1985.

Роговин М.С. Структурно-уровневые теории в психологии. - Ярославль, ЯрГУ, 1977.

Садовский В.Н. Основы общей теории систем: логико-методологический анализ. - М.: Наука, 1974.

Сергиенко Е.А. Раннее когнитивное развитие. - М.: ИП РАН, 2006.

Стернберг Р., Форсайн Дж. Практический интеллект. – СПб.: Питер, 2002.

Фодор Дж., Пылишин З. Коннекционизм и когнитивная структура: критический обзор // Язык и интеллект / Под ред. В.И.Герасимова, В.П.Нерознака. - М.: Прогресс, 1996. С.230-313.

Хакен Г. Синергетика. - М.: Мир, 1980.

Холодная М.А. Психология интеллекта: парадоксы исследования. - М.: Барс, 1997.

Шадриков В.Д. Мир внутренней жизни человека. - М.: Логос, 2006.

Швырков В.Б. Введение в объективную психологию. Нейрональные основы психики. - М.: ИП РАН, 1995.

Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. - М.: Наука, 1978.

Denis M. Image et cognition. Paris, 1984. 284 P.

Flavell J.H. Metacognitive aspects of problem-solving // The nature of intelligence. N.Y., 1986, pp. 231-235.

Kosslyn S., Flynn A., Amsterdam J.B., Wang G. Components of high-level vision: a cognitive neuroscience anlysis and accounts of neurogical syndroms // Cognition, 1990. Vol. 34. P. 203-277.

Metacognition: Cognitive fnd Social Dimensions / Ed. By V. Yzerbyt et al. SAGE Publications, 2002. 253 P.

Nelson T.A. (Ed.). Metacognition : Core Readings. Boston : Allen and Bacon. 1992.

Sartre J.-P. L’être et le néant. Essai d’ontologie phénomenologique. Paris, Gallimard.

Simon H.A. Administrative behavior. N.Y., 1947.

 

Проблемы сознания, осознания и самосознания

А.Ф.Корниенко

Татарский государственный гуманитарно-педагогический университет

 

В психологии проблема сознания по признанию многих ведущих психологов является одной из фундаментальных и трудноразрешимых проблем. Значимость этой проблемы особенно возрастает в последнее время, когда в неудержимом стремлении к ее разрешению предпринимаются попытки пересмотреть отношение к психике и сознанию и признать «банальными» и неверными представления о том, что «психика (а в конечном счете и сознание) предназначена для отражения действительности и регуляции деятельности» (Аллахвердов, 2003).

Суть проблемы сознания обычно сводится к вопросу о том, каким образом возникает очевидный для человека факт представленности для него той внутренней картины мира, которая образуется в его психике. Когда мы говорим, например, что какой-то образ объекта или явления действительности возник в нашем сознании, значит, мы отдаем себе отчет в том, что этот образ возник именно у нас, в нашей психике.

Вместе с тем, по мнению А.Н.Леонтьева, в сознании находятся не только образы объектов и явлений действительности, но и образ самого человека. Сознание, – пишет А.Н.Леонтьев, – в своей непосредственности есть открывающаяся субъекту картина мира, в которую включен и он сам, его действия и состояния (Леонтьев, 1975).

Учитывая, что в общем случае субъективная картина мира обозначается понятием «психика», получается, по А.Н.Леонтьеву, что «сознание» - это та же «психика», но с добавлением образа «Я». Данное определение сознания, конечно же, позволяет говорить о нетождественности понятий «сознание» и «психика» и рассматривать сознание как высший уровень развития психики. Однако здесь возникает вопрос, на который почему-то не обращают особого внимания, хотя в нем, на наш взгляд, и состоит суть проблемы сознания. Если под сознанием понимать психику с добавлением образа «Я», то в результате какого психического процесса этот образ появляется в психике? Еще С.Л.Рубинштейн указывал на то, что «…психические образования не существуют сами по себе вне соответствующего психического процесса. Всякое психическое образование (чувственный образ вещи, чувство и т.д.) – это, по существу, психический процесс в его результативном выражении» (Рубинштейн, 2000). Принимая во внимание, что образ «Я» – это особый образ, следует, очевидно, говорить и об особом психическом процессе, результатом которого он является. И вот таким особым психическим процессом может быть именно сознание.

Сознание, таким образом, можно понимать не как особую «психику», а как особый познавательный психический процесс, в результате которого в психике человека образуется особый образ – образ «Я». В отличие от образа тела как биодинамического образования, формирование которого, как показано в работе В.В.Столина (Столин, 1983), может происходить и в психике животного, образ «Я» – это образ, возникающий исключительно в психике человека, как образ носителя психики. Возникновение образа «Я» и, соответственно, сознания является социально обусловленным процессом, то есть определяется включенностью человека в социальные отношения. Только в системе социальных отношений, в общении и совместной деятельности с другими людьми у человека может возникать сознание и происходить формирование образа «Я» (Леонтьев, 1965).

При рассмотрении явлений сознания очень часто используется понятие «осознания». Предполагается, что если в сознании человека что-то возникает, значит, он это осознает. Если что-то человеком не осознается, значит, это не отражается в его сознании. Таким образом, процессы сознания и осознания оказываются неразрывно связанными. Осознание выступает как механизм наполнения сознания определенным содержанием. Благодаря осознанию сознание становится предметным. Без процессов осознания сознание представляется как некоторое беспредметное, бескачественное психическое образование.

Подобное понимание сознания соотносится с метафорическим представлением К.Ясперса, который сравнивал сознание со «сценой», «…на которую выходят и с которой уходят отдельные психические феномены» (Ясперс, 1997). «Оставаясь в рамках той же метафоры, отмечает К.Ясперс, мы можем говорить о сужении сцены (сужении сознания)». Заполнение сознания как «сцены» отдельными психическими феноменами означает наполнение сознания определенными психическими образами. Считается, что этот процесс осуществляется благодаря процессам осознания.

 

В связи с этим возникают следующие вопросы: «Какие образы подлежат осознанию? Чем определяется необходимость осознания того или иного образа? Что представляет собой механизм осознания?». Оригинальный вариант ответа на эти вопросы предлагается А.Ю.Агафоновым в докторской диссертации, посвященной как раз проблемам сознания и осознания (Агафонов, 2006). «Эффекты осознания, – пишет А.Ю.Агафонов, – оправдано трактовать как результаты познавательной деятельности, осуществляемой сознанием». Более того, он считает доказанным, что «эффект осознания есть конечный результат последовательной работы неосознаваемых механизмов сознания, одним из которых является механизм принятия решения об осознании». Справедливости ради, следует отметить, что в качестве «догадки» мысль о том, что «механизм сознания принимает специальное решение, что именно в данный момент следует осознавать (позитивный выбор, позитивное осознание), а что заведомо осознавать не следует (негативный выбор, негативное осознание)», была высказана В.М.Аллахвердовым. Очевидно, что оба автора фактически приписывают сознанию то, что всегда считалась прерогативой человека. Принимать решения и осознавать – это функции и способности человека, а не его сознания. Другое дело, что он [человек] делает это с помощью сознания точно так же, как не мышление мыслит, а человек с помощью мышления. Однако В.М.Аллахвердов полагает, что «упрощает действительный мир и отражает его, хотя и далеко не точно», именно сознание. Более того, сознание, по мнению В.М.Аллахвердова, «даже мыслит», и это мышление осуществляется «в категориях не реального, а иллюзорного, карикатурного мира». Наделяя сознание способностью осознавать, да еще и мыслить, мы не распутываем, а еще больше запутываем и без того сложные проблемы сознания и осознания.

Запутыванию указанных проблем способствуют также попытки связать явления сознания с процессами понимания. В психологии практически общепринятым является рассмотрение процессов понимания в связи с процессами мышления. Трудности в изучении понимания, как отмечает В.В.Знаков, связаны лишь «с указанием той роли, которую понимание играет в мыслительной деятельности, с определением того, является ли оно компонентом, стороной, видом или одним из процессов мышления» (Знаков, 1991). Процессы понимания признаются присущими не только человеческой психике, но и психике многих животных, у которых, как известно, нет сознания. Однако в работе А.Ю.Агафонова предлагается другая трактовка процессов понимания. «Поскольку, – пишет А.Ю.Агафонов, – понимание имманентно присуще всем формам сознательной активности, описание логики функционирования психических механизмов понимания − это и есть, по существу, объяснение того, как работает аппарат сознания». А как же тогда быть с пониманием у животных – признать у них отсутствие понимания или допустить наличие «аппарата сознания»?

Признавая наличие непосредственной связи понимания с процессами мышления, многие психологи склонны признавать «факт монопольной принадлежности мышления только человеку» (Веккер, 2000), считая мышление социально обусловленным процессом, неразрывно связанным с речью, которая, как известно, возникает вместе с сознанием. Соответственно, процессы понимания, будучи детерминированными процессами мышления, признаются непосредственно связанными с речью и сознанием. Отсюда и возникает проблема наличия понимания у животных в отсутствии сознания. Решение данной проблемы нам видится в том, чтобы не нагружать возникновение процессов мышления и понимания социальной обусловленностью, оставив ее лишь для процессов сознания и осознания.

Если под сознанием понимать познавательный психический процесс, в результате которого в психике образуется образ «Я», то, что следует понимать под осознанием? Чтобы ответь на этот вопрос, рассмотрим соотношение понятий «сознательное» и «бессознательное».

Следуя традиционной логике, сознательное – это то, что осознано и находится в сознании. Поскольку осознаваться могут только образы, находящиеся в психике, значит можно в психике выделить две категории образов: осознанные и неосознанные. Соответственно, можно выделить и две области психики – область сознательного (или просто область сознания), в которой находятся осознанные образы, и область бессознательного, в которой находятся все остальные, то есть неосознанные образы. По мере осознавания, образы из области бессознательного переходят в область сознательного, но возможен и обратный процесс – переход образов из области сознательного в область бессознательного. У З.Фрейда этот процесс обозначается понятием «вытеснение» (Фрейд, 1980).

И вот теперь интересно поставить следующие вопросы:

1. Если у животных нет сознания и, соответственно, образа «Я», то можно ли говорить о наличии в их психике области бессознательного?

2. Если у человека есть сознание и в его психике имеется образ «Я», то в какой области он находится – в области сознательного или бессознательного?

Отвечая на первый вопрос, разделим психику животного на две области и обозначим их символами «X» и «Y». Раз у животного нет сознания, значит, ни одна из областей «X» или «Y» не может быть областью сознательного. С другой стороны, для того, чтобы какая-то область приобрела статус бессознательной, необходимо, чтобы в ней не было сознания. То есть, чтобы сознание было, но не в этой области. Если сознания нет ни в одной области, то понятие бессознательного теряет всякий смысл. Например, отсутствие слона в посудной лавке возможно только в том случае, если вообще он существует, но именно сейчас его в этой лавке нет. Поскольку у животного сознания нет, ни одна из областей его психики не может рассматриваться как область бессознательного. Все области психики животного – это просто области «психического», там нет ни сознательного, ни бессознательного.

Рассмотрим ответ на второй вопрос. В психике человека мы имеем множество образов действительности и еще образ «Я», который является результатом сознания. Если в какой-то области психики появляется образ «Я», значит, в этой области присутствует сознание и, по определению, эта область становится областью сознательного. Но каковы границы этой области и на основании каких критериев можно выделить область бессознательного, то есть область, где сознания нет? Вряд ли целесообразно умножать количество образов «Я» и соответствующих процессов сознания, результатом которых они могут быть, и как-то распределять их по психике. Несомненно, нужно оставить один образ «Я». Для того же, чтобы очертить области сознательного и бессознательного, достаточно связать образ «Я» с одними образами, имеющимися в психике, и не связывать его с другими. В первом случае мы будем иметь совокупность образов, составляющую область сознательного, во втором – область бессознательного. Процесс связывания образа «Я» с каким-либо образом психики обозначим понятием «осознание» или «осознавание». Осознать что-то – значит связать образ этого «что-то» с образом «Я». Механизм осознания или процедура связывания образов осуществляется благодаря процессам мышления. Именно мышление, по определению, есть процесс образования связей между образами в психике. Если человек что-то не осознает, значит, соответствующий образ в его психике не связан с образом «Я» и, по определению, находится в области бессознательного.

Что подлежит осознанию, или с какими образами будет связываться образ «Я», определяется уровнем субъективной значимости того, что отражается в психике. Если отражение объектов и явлений действительности и их свойств обеспечивается познавательными психическими процессами, то отражение их субъективной значимости происходит благодаря эмоциональным психическим процессам. В связи с этим можно утверждать, что не сознание принимает решение о том, что осознавать, а что нет, как полагает В.М.Аллахвердов. Осознаваться будет то, что в субъективном отражении будет иметь достаточно высокий уровень субъективной значимости. Поскольку возникновение сознание и формирование образа «Я» непосредственно связано с системой социальных отношений, с развитием и формированием личности, следует говорить не просто о субъективной значимости (способность к отражению которой имеется и у животных), а о личностной значимости, то есть о значимости объектов и явлений действительности для личности, включенной в определенную систему социальных отношений.

Если сознание – процесс образования образа «Я», то что понимать под самосознанием, возникновение которого в психологии (Столин, 1983) обычно соотносят именно с образованием образа «Я»? Ответ может быть такой: самосознание – это осознания самого себя. Но для того, чтобы осознание себя было возможным,  надо чтобы в психике был образ «Я» и образ «себя», то есть еще один образ «Я». Наиболее простой и, по-видимому, наиболее ранний вариант самосознания возникает в ситуации, когда образ «Я», создаваемый в психике в настоящем («Я-реальное»), начинает соотноситься, связываться и идентифицироваться с образом «Я», извлекаемым из памяти как образ «Я» в прошлом. Возможен также вариант соотнесения «Я-реального» с образом «Я» в будущем или с образом «Я-идеальное». Более сложный вариант самосознания связан с появлением, так называемого рефлексивного образа – образа «Я» глазами другого. Однако, для того, чтобы возник рефлексивный образ «Я», необходимо наличие в психике двух механизмов: а) механизма образования образа «другого» как образа «не-Я» и б) механизма мысленной реконструкции психики «другого» и выделения в ней образа себя, созданного в результате протекания психических процессов в этой другой психике.

 

Литература

Агафонов А.Ю. Феномен сознания в когнитивной деятельности: Автореф. дисс. …докт. психол. наук. – СПб., 2006.

Аллахвердов В.М. Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания. - СПб.: Издательство «Речь», 2003.

Веккер Л.М. Психика и реальность: Единая теория психических процессов. – М.: Смысл; PerSe, 2000.

Знаков В.В. Понимание как проблема психологии мышления // Вопросы психологии, 1991. № 1. С.18-26.

Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. - М: Мысль, 1965.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. - М.: Политиздат, 1975.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. - СПб: Издательство «Питер», 2000.

Столин В.В. Самосознание личности. - М.: Изд-во МГУ, 1983.

Фрейд З. Я и Оно //Хрестоматия по истории психологии / под ред. П.Я.Гальперина, А.Н.Ждан. – М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 184-188.

Ясперс К. Общая психопатология. - М.: Практика, 1997.

 

Феномен «потока сознания» в психологии

Л.А.Коугия

Костромской Государственный Университет им. Н.А. Некрасова

 

На рубеже XIX-XX веков в гуманитарной науке возникло такое понятие, как «поток сознания» (streamofconsciousness). Данное понятие стало чрезвычайно важным в психологии, философии, культурологии и литературе. В данном исследовании «поток сознания» рассматривается с точки зрения психологии.

Впервые термин «поток сознания» употребил американский психолог и философ Уильям Джеймс (1842-1910) в своей работе «Основания психологии» (The Principles of Psychology) (1890). Психический процесс У.Джеймс считал плавно текущим, как река, не предполагающим никаких «разрывов»: «Процесс мышления заметным образом непрерывен…Все наше бытие есть непрерывная последовательность ощущений… при почти незаметной смене устойчивых и изменчивых частей потока сознания» (Джеймс, 1991).

У.Джеймс употребил данный термин наравне с понятиями «мысли» (thought) и «субъективной жизни» (subjective life). Все три понятия (thought, consciousness, subjective life), как считал У.Джеймс, способны наиболее адекватно отразить процессы, происходящие в сознании - непрерывное движение мыслей, переживаний, ощущений, переплетающихся между собой и перебивающих друг друга. Они не могут осуществляться в линейной последовательности, так как не подчиняются логике и не знают причинно-следственных отношений. Человеческое сознание способно лишь зафиксировать непрерывность сплошного потока мыслей и чувств, но оно не может диктовать ему свою волю. По этой причине метафора потока или реки наиболее точно передает своеобразие этого процесса, выполняя функциональную роль вспомогательного средства, но не цели.

Непрерывность изменений в состояниях сознания обеспечивается ассоциациями. Они превращают сознание в специфическую среду, которая обладает собственным, только ей присущим временным пространством. Это пространство, в свою очередь, рождается сопряжением сознательного и бессознательного. Бессознателен сам поток мыслей и чувств, но процесс думания об этом потоке естественно располагается в области, способной к аналитическому мышлению.

Джеймс отвергал членение сознания на элементы и выдвигал положение о его целостности в динамике. Сознание рассматривалось как индивидуальный поток, в котором никогда не появляются дважды одни и те же ощущения или мысли: «… ни одно, раз минувшее состояние сознания не может снова возникнуть и буквально повториться» (Джеймс, 1991). Особое значение Джеймс придавал активности и избирательности сознания, а также его функции в жизнедеятельности личности как системы, несводимой к совокупности ощущений, представлений и т.п. Согласно Джеймсу, сознание соотносилось не только с телесными, адаптивными действиями, но и с природой личности, под которой понималось «все, что человек считает своим». Личность отождествлялась с понятием «Я», рассматриваемым в качестве особой тотальности, имеющей несколько форм: материальную, социальную, духовную. Тем самым намечался переход от чисто гносеологического понимания «Я» к его системно-психологической трактовке и поуровневому анализу.

С точки зрения Джеймса, сознание является функцией, которая «по всей вероятности, как и другие биологические функции, развивалась потому, что она полезна» (Джеймс, 1991). Исходя из такого приспособительного характера сознания, он отводил важную роль инстинктам и эмоциям, а также индивидуальным физиологическим особенностям человека.

Стремясь трактовать психику в качестве ее внешних и внутренних проявлений, Джеймс предложил (одновременно с датским анатомом К.Ланге) теорию эмоций, согласно которой испытываемые субъектом эмоциональные состояния (страх, радость и другие) представляют собой эффект физиологических изменений в мышечной и сосудистой системах. Это отражало установку на то, чтобы дать детерминистское, естественнонаучное объяснение чувствам. Большое внимание Джеймс уделил детальному анализу навыков, идеомоторных актов, а также аномальных психических явлений.

Уильям Джеймс также очень хорошо осознает, что идеи прошлого и будущего отображаются с помощью субмодальностей расстояния и местоположения. У людей есть временная линия, которая расположена в одном индивидуальном направлении к прошлому, а в другом - к будущему. Джеймс объясняет: «Думать о какой-либо ситуации как о прошлой - значит думать о ней, как о находящейся среди предметов или в направлении этих предметов, которые в настоящий момент кажутся находящимися под влиянием прошлого. Это источник нашего понимания прошедшего времени, с помощью которого память и история образуют свои системы. И в этой главе мы рассмотрим это чувство, непосредственно относящееся ко времени. Если бы строение сознания являлось последовательностью ощущений и образов, похожей на четки, все бы они были разрозненны, и мы никогда не узнали бы ничего, кроме текущего момента... Наши чувства не ограничены подобным образом, и сознание никогда не сокращается до размеров искорки света от жучка-светлячка. Наша осведомленность о какой-либо другой части потока времени, прошлом или будущем, близком или отдаленном, всегда смешана с нашим знанием о текущем моменте» (Болстад, 2005).

Джеймс разъясняет, что этот поток времени, или Линия Времени, - та основа, с помощью которой Вы понимаете, кто Вы такой, когда просыпаетесь утром. Используя стандартную временную линию «Прошлое = сзади за спиной» («во времени, включенное время»), он говорит: «Когда Поль и Питер просыпаются в одинаковых кроватях и осознают, что они находились в состоянии сна в течение некоторого периода времени, каждый из них мысленно уходит назад, в прошлое, и восстанавливает ход одного единственного из двух потоков мыслей, прерванных сном» (Болстад, 2005).

Проанализировав работу У.Джеймса «Основания психологии», можно выделить три аспекта «потока сознания»: непрерывность, время и бессознательность.

Непрерывность процессов, происходящих в сознании, наиболее ярко представлена в слове «поток». По словам У.Джеймса, «в границах всякого личного сознания процесс изменения состояний сознания непрерывен» (Джеймс, 1991). В этих состояниях можно выделить устойчивые элементы, которые обеспечивают движение мыслей и чувств от одного элемента к другому, и изменчивые элементы, которые обеспечивают отношения между устойчивыми элементами потока сознания. Таким образом, рождается непрерывная динамическая целостность.

По Джеймсу, непрерывность обязательно предполагает наличие оппозиции - прерывности, которая выполняет функцию вспомогательного средства во взаимосвязанности процессов, происходящих в сознании. В отличие от прерывности непрерывность выявляет способность сознания к осмыслению себя как целого, способность к самоидентификации.

Согласно У.Джеймсу, сознание не знает времени внутри себя, оно является лишь пассивным наблюдателем происходящего во времени, не претендуя на какую-либо собственную роль. Мгновение в его настоящем уловить невозможно: человек о настоящем узнает в тот момент, когда оно перестало быть настоящим, когда оно уже прошло. Чувство времени непрерывно, а физическое деление времени на отдельные обрезки обусловлено прерывностью человеческого восприятия.

У.Джеймс безоговорочно признает, что, помимо непосредственно осознаваемого человеком, существует нечто, находящееся вне сознания, но влияющее на него - бессознательное. Однако механизмы бессознательного более детально разработаны в трудах таких психологов и философов, как 3.Фрейд и К.Юнг.

В своей работе «Я и Оно» (1923) Фрейд исследует внутренние механизмы действия сознательного и бессознательного. Сознательное неотделимо от бессознательного, являясь при этом лишь «поверхностным слоем» душевной жизни человека, т.е. ближе всего расположенным к реальному миру. Сознание - это воспринимающая поверхность. Однако внутри человека протекают мыслительные процессы, которым Фрейд дает определение: «бессознательное» и «предсознательное». В схеме «восприятие-сознание» предсознание полностью располагается в вербальной области, поскольку слово выполняет функцию вхождения как во внешний, так и во внутренний мир, устанавливает связь между сознательным и бессознательным (Фрейд, 1999).

В деятельности «Я» человека Фрейд выделяет две составляющие: восприятие в состоянии предсознания - это собственно «Я», все остальное (прежде всего бессознательное) - это «Оно». Всякий индивидуум есть непознанное бессознательное «Оно», на поверхности которого покоится «Я», возникшее из системы «восприятие - сознание». В этой ситуации «Я» совпадает с «Оно» только в местах восприятия. Как замечает Фрейд, сознательное «Я» - прежде всего телесное «Я». В таком случае «Оно» оказывается такой условной субстанцией, которая лишена телесности, но обладает желаниями, а «Я» при наличии тела обременено сознанием.

Существенным для понятия «потока сознания» оказалось и учение последователя Фрейда, швейцарского психолога и психиатра Карла Густава Юнга (1897-1962) о коллективном бессознательном. Более глубокие слои психики, к изучению которых устремился Юнг, ранее никогда не становились предметом художественного воссоздания. Юнг ввел понятие архетипа - устойчивого и почти не меняющегося стереотипа человеческого поведения, роднящего современного человека с его древними предками. Он выявляется на подсознательном уровне, в том психическом слое, где сохраняется архаика древнейших мифов, осколки первобытных магических обрядов, художественных образов и атавистических страхов. Широко вошло в художественную культуру века введённое Юнгом понятие бессознательного, вобравшее в себя опыт прежних поколений, опыт, с которым человек рождается и существует, даже ничего не ведая о нем, и который проявляется в снах и неосознаваемых ощущениях как знак пра-памяти. Коллективное бессознательное предстает в виде архетипов как универсальный язык, шифр и код всей истории человеческой культуры.

Разработки У.Джеймса, З.Фрейда и К.Г.Юнга в исследовании сферы сознания, чрезвычайно важной для понимания специфики феномена «потока сознания», оказались значимыми не только для психологии и философии, но и для всей психологической прозы XX века. Исследование сферы сознания потребовало от романа пристального внимания к малейшим реакциям человеческого сознания, к самым отдаленным аналогиям и сопоставлениям. Необычайно значимой оказалась каждая минута существования человека, запрещалось отдавать предпочтение «главному», «общезначимому». Психологический роман сосредоточил внимание на всех «абсурдных», «нелепых», «необъяснимых» образах, выплывающих из подсознания. Движение таких образов - то стремительное, то медлительное - и стало определяющим для описания персонажа. Неровное течение мысли и пред-мысли, ее скачки, паузы, кружение на месте роман решил рассмотреть «под микроскопом» - детально, вдумчиво, всесторонне. В классическом романе XIX века градация значительного и незначительного была достаточно строгой; повествование XX века оказалось гораздо более внимательным к человеку: важным должно стать все - пусть даже самые мелкие ощущения, которые могли оказаться ключевыми.

 

Литература

Джеймс У. Психология / Пер. с англ. / Под ред. и с предисл. Л.А.Петровской. - М.: Педагогика, 1991.

Болстад Р. Уильям Джеймс: дедушка психологии, отец НЛП. - http://www.humans.ru/humans/167055.

Едошина И.А. Художественное сознание модернизма: истоки и мифологемы. – Москва-Кострома, 2002.

Фрейд 3. Я и Оно. - М.: Эксмо-Пресс: Фолио, 1999.

 

Будущее сознания, синергетический подход

Ф.Г.Кочерин

Томский государственный университет

 

«Психика (сознание) - это то, с помощью чего система (человек) оказывается открытой, т. е. способной к избирательному взаимодействию со средой на основе превращения ее в многомерный мир человека, порождение которого (становление) является предпосылкой устойчивого (осмысленного, реалистического, действенного) бытия человека в непрерывно создаваемом им самим жизненном пространстве (самоорганизация)».

Клочко В.Е. «Самоорганизация в психологических системах: проблемы становления ментального пространства личности», с.17.

 

В психологи существует много мнений по вопросу сознания (Акопов, 2002). Использование разных схем для раскрытия тайны сознания предполагает четкое вписывание природы сознания в предопределенные рамки выбранной схемы. Но феномен сознания не поддается такому «грубому освоению». Специфика данной проблемы имеет схожесть с проблемой предсказания будущего. На данном этапе эволюции физика не может рассчитать траекторию движения каждого атома во вселенной. В свою очередь психология не в состоянии на сегодняшний день просчитать весь спектр возможных вариантов развития деятельностного поля сознания конкретного человека. Нужно признать успехи психологии в понимании роли мотива (Леонтьев, 2003) и потребностей (Фрейд, 1990) в их влиянии на сознание человека. Рассмотрение сознания в комплексном подходе (Зинченко, 1997; Лурия, 2004) позволило взглянуть на структуру со стороны взаимодействия переменных.

Актуальность изучения сознания трактуется теоретическими и практическими вопросами. Феномен объединения объекта, предмета и метода в столь сложном феноменологическом сплетении не оставляет возможности для интерпретации. Столь скептический подход ставит точку в попытках найти разрешения проблемы. Необходимость в выстраивании принципиально нового подхода к сознанию трактуется современной модернизацией науки в целом и перестройки самого понятия сознания.

Формирование сознания у древнего человека связано с культурно-исторической доминантой. Социум подвергает личность огранке, дает возможность развиваться и преобразовывать ее структурные параметры. Усваиваемый личностью опыт предыдущих поколений, сформулированный в культурном богатстве народов мира, обретает новое субъективное преломление в образе мира активно создаваемого самим человеком. Созерцая мир, человек стремится понять его конструкцию и законы развития, а, выделяя себя из этого мира, желает знать все и о себе (Мамардашвили, 2004).

Онтологизация сознания сложна в виду предельности абстракции предмета исследования. Мыслительные операции с таким уровнем обобщения чрезвычайно трудоёмки и имеют тенденцию к потере важных деталей, на первый взгляд кажущихся мало значимыми. Смыслы, наполняющие мышление, коренятся в бытии, не имеющие чётких очертаний, интерпретируются человеком во всевозможных вариациях, имеют более бессознательную природу, чем осознаваемую (Рубинштейн, 2003). Раскрытие семантического содержания смысла возможно в процессе межсубъективного взаимодействия. Коммуникация в процессе исторического развития общества приобрела важное значение в передаче не только информации, но в преобразовании мысли в знак. Способность передавать культурные символы присуща только человеку. Общепринятые смыслы в процессе диалога декодируются каждым из участников интерсубъективно. В процессе общения инициатор может прояснить значения, вкладываемые им в свою речь.

Эмоции, проявляемые личностью, являются одновременно и ее ядром. Корреляция между действиями личности и эмоциональными проявлениями даёт нам возможность предполагать о её внутреннем строении. Эта корреляция работает в клинической психологии. Попытки свести всю природу человека только лишь к эмоциональным проявлениям, тут же опускает субъекта до уровня человекообразной обезьяны.

Схожести в поведении животного и человека помогают при объяснении инстинктивных, передающихся генотипически, форм поведения. Бытийность сферы жизни современного человека далеко ушла в процессе эволюции не только от человекоподобных обезьян, но и от кроманьонца. Системность бытия homosapiens несравненно превосходит как качественно, так и количественно, быт жизни доисторического человека. Возникновение искорок самосознания позволило человечеству поднять голову над глубиной бессознательного. Со времен аутоидентификации человек начал постигать самого себя и мир вокруг.

Полифония процессов присутствующих в сознании постоянно дополняется включениями, активируемыми ситуативным контекстом. Попадая в определённый состав сознания, смысл кодируется многоуровневым механизмом оценки его значимости. Взаимодействие моментальной эмоциональной картины субъекта, эмоционального аспекта самого стимула, значимости стимула, константных структур личности определяет и формирует деятельностную активность субъекта.

Прогресс вносит в жизнь общества не только положительные, но и деструктивные новшества. Жизнь в современном социуме требует от человека изменения свойств личности. Прогресс, в том числе научный, призванный помогать человеку в его нелегком пути социализации, на данный момент преуспевает более в техническом развитии.

С изменениями в культуре изменялось восприятие людей. Возникновение теорий и концепций всегда сопряжено с определенным временным отрезком. Всякая теория соответствует своему времени. Всякая концепция отражает взгляды на мир определённого человека – создателя этой концепции. И теперь, когда так легко поддаться соблазну жёсткой критики ранних «наивных» концепций необходимо помнить: тем, что мы имеем сейчас в психологии, мы обязаны этим самым «наивным» построениям.

Проникновение с помощью мышления за пределы сознания, довольно сложный, требующий определенной нестандартности миропонимания, энергоемкий процесс. Тем более что сама возможность такого выхода стоит под большим вопросом. Как бы ни был сложен путь, ведущий к пониманию сознания, его надо преодолеть.

Синергетический подход позволит снять прения разных теорий сознания, введя конструктивный диалог между концепциями, т.е. позволив им взаимодействовать как сложным системам, использовать наследие существующих учений, создать многомерную систему представлений о человеческом сознании; перенести изучение вопроса от изучения какого-либо конкретного параметра, к живому, изменяющемуся и созидающему человеку. Как сложная биологическая система человек (Хакен, 2001) требует к себе такого же сложно-системного подхода. В системном подходе сознание не статично по отношению к окружающему миру человека. Развиваясь и эволюционируя вслед за индивидом, сознание выполняет регуляторные функции. Опираясь на базовые принципы взаимодействия теории психологических систем (Клочко, 2005), существует возможность рассмотреть динамику процесса «сознавания», что откроет путь к ситуативному протеканию природы сознания. Проявятся возможности одномоментного сличения ситуативной направленности сознания. Если природа сознания человека станет более ясной, это позволит расширить горизонты наук о человеке.

 

Литература

Акопов Г.В. Проблема сознания в российской психологии. - М.: МПСИ. 2002.

Выготский Л.С. Мышление и речь. - М.: Лабиринт, 1999.

Зинченко В.П. Образ и деятельность / В.П.Зинченко. - М.: Институт практической психологии - Воронеж: НПО «МОДЭК» , 1997.

Клочко В.Е. Самоорганизация в психологических системах: проблемы становления ментального пространства личности (введение в трансспективный анализ). – Томск: ТГУ, 2005.

Леонтьев А.Н. Становление психологии деятельности: ранние работы / А.Н. Леонтьев; под ред. А.А. Леонтьева, Д.А. Леонтьева, Е Е. Соколовой. - М.: Смысл, 2003.

Мамардашвили М.К. Сознание и цивилизация: тексты и беседы. - М.: Логос, 2004.

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. Человек и мир / С.Л.Рубинштейн. - СПб.: Питер, 2003.

 

Общетеоретические аспекты внутриличностного конфликта как методологической проблемы неклассической психологии

И.А.Красильников

Саратовский Государственный университет им. Н.Г.Чернышевского

 

Жизненный мир ценностей и смыслов человека разнообразен и многопланов. Каждая личность обладает своим собственным уникальным и неповторимым миром жизненных ценностей и смыслов. Современный мир, в силу своей подвижности и изменчивости создает условия для появления новых жизненных смыслов, но вместе с этим появляется одновременно риск и их фрустрации.

В последнее время для каждого человека актуальна проблема онтологической защищённости, что напрямую связано с чувством внутренней экзистенциальной свободой личности. Жизнь ставит перед человеком множество проблем, которые он порой не знает, как решать. Повышается риск появления невротизации личности. Возникает состояние разорванности сознания, внутриличностные конфликты. Глубокие неразрешенные конфликты ценностей и смыслов в сфере бессознательного разрушают сознательную деятельность личности, что отражается на процессах саморегуляции и психологической адаптации. Внутренние конфликты кристаллизуют в себе весь жизненный путь личности, ее жизненный опыт.

Остановимся на некоторых основных концепциях неклассической парадигмы, которые могут составить общетеоретическое методологическое основание к исследованию внутренних конфликтов личности.

К.Поппер (1983) считает, что никакая теория (модель мира) не может найти подтверждение внутри себя самой с помощью своих собственных «инструментов», и в этом случае невозможно избежать фальсификации; человек по его словам, может попасть в «ловушку автореферентности» (самооправдания). Близкое по смыслу к идее К.Поппера было открытие Гёделем теорем нелинейной логики. Философское и общетеоретическое объяснение этих теорем связана с проблемой неразрешимости, а именно: любая сложная система не может доказать свою логичность внутри своей собственной структуры; такое доказательство может происходить только извне и должно основываться на дополнительных предположениях, которые изначально система не может создать или доказать.

Применительно к исследованию психологии внутриличностных конфликтов (ВЛК) данное положение можно интерпретировать следующим образом. Закрытая субъективная модель мира связанная с внутренними конфликтами отражает саморефлексивный, самозамыкающий уровень сознания  своего «Я» и при этом существует возможность иррационального (не логичного) поведения личности. Для своего решения проблемы система не может найти решения внутри самой себя, т.е. изменить значения, смыслы, ценности; человек как бы «заперт» внутри самого себя; изменение требует выхода за пределы системы, переход на другой смысловой уровень, который невозможно осуществить внутри самой системы.

Теория синергетики и диссипативных структур (И.Пригожин, Г.Хакен, 1991) как теория сложности изучает структуры порядка и устойчивости, механизмы самоорганизации. Сложные системы работают на уровне своей максимальной, а не минимальной сложности. Переход от хаоса к структурированному состоянию может происходить спонтанно, но только в открытых и нелинейных системах. Характерной особенностью нелинейных систем и нелинейного подхода – возможность множественных путей развития, но только в точке бифуркации - предельно неустойчивом состоянии равновесия. Именно свойство открытости и нелинейности является главным условием процесса самоорганизации.

Так, В.П.Зинченко (1996) опирался на модель И.Пригожина при обсуждении проблемы выбора человеком пути духовного развития. Внутриличностный конфликт (ВЛК) можно рассматривать как состояние бифуркации, неустойчивого равновесия, а экзистенциальные внутренние конфликты как предельное неравновесное состояние. Появление ВЛК – это результат неизбежного в своем развитии усложнения системы. Причем для своего устойчивого развития, т.е. разрешения и преодоления ВЛК система должна иметь определенную степень открытости.

Феномен экзистенциальных ВЛК характерно отражает свойства неклассичности, когда главными выступают индетерминистские признаки, такие как нестабильность, нелинейность, невозможность логически строгой подконтрольности протекания психических феноменов. Здесь необходима открытость внешнему миру через деятельность, о которой так много писали. Теория деятельности (Рубинштейн, 2003; Леонтьев, 2005) и в особенности в ее новом развитии, которая оформилась в субъектно-деятельностную парадигму можно считать неклассическим подходом к исследованию психических процессов. В последнее время четко обозначается сближение субъектно-деятельностного и экзистенциального подходов. Этот синтез открывает путь к постановке проблемы подсознательных целей и соответствующих действий. Скорее всего, что именно эти психические явления сознания определяют онтологическую, экзистенциальную связь личности с жизненным миром.

Следующее концептуальное положение неклассической парадигмы, которое связано с исследованием ВЛК в психологии - это принцип неопределенности В.Гейзенберга. В философском понимании он говорит, что неопределенность – есть основополагающее свойство любой реальности (а значит и психической). Так А.Г.Асмолов (2002) указывал, что неопределенная ситуация приводит к ВЛК. Внутренний конфликт – это также личностное состояние неопределенности. Принцип неопределенности В.Гейзенберга важен, поскольку подчеркивает принципиальную неустранимость онтологической неопределённости, которая присуща человеку и природе.

Проблема предсказуемости как следствие проблемы неопределенности особенно остро встает, когда мы начинаем исследовать ВЛК. Внутренняя свобода или необходимость – на наш взгляд ключевая методологическая проблема в философском контексте, связанная с решением вопроса о детерминации внутреннего конфликта личности.

Опора на методологию нелинейного детерминизма при исследовании проблемы ВЛК подтверждается также тем фактом, что феноменология ВЛК часто проявляется в форме психологических парадоксов. Одним из первых психологов, кто обратил внимание на психологические парадоксы, был В.Франкл. В своих трудах он указывал, что личность при ВЛК может вести себя парадоксальным образом: нелогично, абсурдно во взаимодействии с другими. А.Камю даже говорил о человеке абсурда.

В.Франклом был разработан психотерапевтический метод парадоксальной интенции прямо противоположный методу убеждения в том смысле, что клиенту предписываются действия не релевантные логической очевидности. Нужно сказать, что В.Франкл рассматривал личностей с невротическими внутриличностными конфликтами, но рассматривал их как психически здоровых людей. Предложенная им техника направлена на разблокирование дезадаптивной мотивации и межличностного взаимодействия.

Иррациональность поведения как нелинейный феномен связана с активизацией механизмов психологических защит, которые разрабатывались психоаналитической школой. В свое время М.Бахтин говорил также о том, что психологические защиты проявляются и у здоровых людей. Вся психоаналитическая теория неврозов, разработанная З.Фрейдом, построена на положении о том, что иррациональность как выражение бессознательного ВЛК свойственна самой природе психики человека. Понять его действия невозможно, не обращаясь к анализу неосознаваемых мотивационных процессов.

Из концепции З.Фрейда и теории деятельности можно заключить, что существуют неосознаваемые цели (наряду с осознаваемыми) на которые также обращали внимание А.Г.Асмолов, О.К.Тихомиров.

Мы считаем, что психоаналитическую теорию только частично можно отнести к классу наук неклассической парадигмы. Что касается концептуальных положений о неосознаваемых мотивационных механизмах личности, то, несомненно, эта теория неклассической ориентации, а в плане психотерапевтической интерпретационной техники частично. В психотерапии З.Фрейд основной акцент больше делал на ведущей роли толкований  самим аналитиком бессознательной жизни пациента, а не на субъективном понимании самим пациентом его проблемной ситуации, пусть даже и имеющая неосознаваемую форму. Этим можно объяснить тот факт, что З.Фрейд начинал понимать проблему эффективности своего психотерапевтического метода - он даже говорил о бесконечном анализе.

Психологические комплексы, связанные в первую очередь с взаимоотношениями – это нелинейные феномены и методы частичной нелинейной терапии для их купирования в этом случае не дают высокого результата, не говоря уже о таких линейных методах как прямое убеждение, прямое внушение и т.п.

Проблематика разрешения ВЛК связана также с решением вопроса о личностных возможностях понимания своего «Я» (самопонимание). Проблема понимания и его соотношения с познанием (объяснением) обсуждается в научной литературе давно и является актуальной для психологической науки. Появление проблемы понимания как гуманитарного способа познания психического мира человека является продолжением развития неклассического парадигмального подхода в психологии: здесь наблюдаются феномены высшего уровня неопределенности и многовариативности (нелинейности).

В.Дильтей, один из основателей этого направления понимание рассматривал как проникновение в культурно-духовный мир автора дискурса. В свою очередь М.Хайдеггер считал, что понимание представляет собой специфическое экзистенциально-смысловое отношение человека к действительности, способ бытия в мире. В связи с этим теория отношений личности Мясищева, изучавшего невротические ВЛК, также является продолжением развития неклассической методологии психологической науки.

Субъектно-деятельностная парадигма (С.Л.Рубинштейна, А.Н.Леонтьева и др.) как объединяющий методологический подход неклассических психологических концепций позволяет системно подойти к решению проблемы формирования и разрешения ВЛК. На наш взгляд субъектность и  спонтанная деятельность личности – понятия одной смысловой размерности. Только личность с высоко развитой субъектностью способна наиболее эффективно разрешать ВЛК.

Субьектность – это по выражению В.А.Петровского потенциальная возможность «выхода за пределы самого себя», а это уже парадоксальная психическая деятельность, которая сопряжена с творчеством актом, спонтанно-смысловым риском экзистенциально-онтологического характера. ВЛК как личностная проблема начинает разрешаться с того момента, когда мы начинаем выходить за предложенные, например социумом пределы. Для этого необходимо появление «нелогичного», свого рода неожиданно-парадоксального спонтанно-смыслового действия.

ВЛК очень остро и необходимо ставит вопрос об актуализации внутренней активности «Я». ВЛК - есть результат несогласованных (несинергичных), амбивалентных взаимодействий сознательного и бессознательного психического образа мира; образ становится разорванным, теряет свойство целостности, почему и обостряются саморефлексивные свойства.

ВЛК переживается как частичная или полная утрата внутренней свободы. Бессознательное «заявляет» о себе личности именно тогда, когда сознательные усилия сталкиваются с субъективно непреодолимым препятствием. При ВЛК происходит переход самосознания с уровня Я и Другие на уровень Я и Я. В этом случае усиливается активность, субьектность личности по осознанию проблемы.

Еще одна теория неклассической психологии, которая может иметь методологическое основание к исследованию ВЛК – это теория установки Д.Н.Узнадзе. Подробно явление установки как феномена неклассической психологии проанализировано А.Г.Асмоловым. Возможно, существует сложная системная связь установки, как целостного психического акта с внутренним конфликтом, как интегрального состояния личности.

По мнению методолога М.К.Мамардашвили (1984), теория установки Д.Н.Узнадзе пыталась зафиксировать наблюдаемые последствия некоторых духовных ядер, которые нельзя анализировать сами по себе в терминах анализа психики как биологического явления. Такие явления-действия совершаются без какой-либо рефлексии, как бы в подвешенном состоянии субъекта.

Современная неклассическая психология удачно вбирает в себя субъектно-деятельностный и экзистенциальный подходы как психологические модели личности человека. Исследование же внутриличностных конфликтов в рамках данных парадигм на наш взгляд является перспективным и возможно внутриличностные конфликты могут стать «единицей» анализа  экзистенциального мира человека.

По мысли А.А.Пузырея (2005) «новая психология» должна иметь дело с конкретной психологией человеческого сознания на всех уровнях проявления  человеческой жизни.

 

Литература

Асмолов А.Г. По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии / А.Г.Асмолов. – М., 2002.

Зинченко В.П. От классической к органической психологии / В.П.Зинченко // Изв. АПСН. – 1996. №1. С.8-38.

Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность / А.Н.Леонтьев. – М.: Смысл, 2005.

Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рациональности / М.К.Мамардашвили. – Тбилиси: Мецниереба, 1984.

Поппер К. Логика и рост научного знания: Избранные труды по методологии науки / К.Поппер. – М.: Прогресс, 1983.

Пригожин И. Философия нестабильности. / И. Пригожин // Вопросы философии. 1991. №6. С.47-61.

Пузырей А.А. Психология. Психотехника. Психагогика / А.А.  Пузырей – М.: Смысл, 2005.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир / С.Л.Рубинштейн. – СПб.: Питер, 2003.

 

Проблема соотношения свободы и ответственности

Е.И.Кузьмина

Военный университет, г. Ульяновск

 

Проблема соотношения свободы и ответственности, чрезвычайно значимая в теоретическом и практическом аспектах для развития современных подростков и молодых людей в демократической России, рассматривалась в трудах философов (немецких - И.Г.Фихте, Г.Гегеля, И.Канта, русских – Н.А.Бердяева, В.Соловьева, М.К.Мамардашвили, экзистенциалистов – С.Кьеркегора, К.Ясперса и других), в работах зарубежных психологов феноменологического, гуманистического и когнитивного направлений– В.Франкла, К. Роджерса, Э.Фромма, Дж.Роттера, Дж.Рейчлэка, Р.Мэя; а так же в русле субъектно-деятельностной теории С.Л.Рубинштейна, рефлексивно-деятельностного подхода к пониманию свободы Е.И.Кузьминой.

С позиций рефлексивно-деятельностного подхода под свободой понимается осознание, переживание и изменение человеком границ пространства своих виртуальных возможностей. В ходе осознания и деятельности, в единстве процессов рефлексии, переживания и деятельности человек достигает свободы. Свобода – состояние человека, возникающее в результате самоопределения - построения такого отношения к границам пространства своих виртуальных возможностей или изменения этих границ, при котором преодолеваются препятствия самореализации. Человек свободен, когда при столкновении с препятствием в значимой деятельности, осознает противоречие и поступает по внутреннему убеждению в соотношении с принятыми в обществе нормами, правами, законами - в соответствии с долгом, ответственностью. В настоящее время возникли реальные возможности формулирования и реализации на практике общепсихологического принципа свободы, сущность которого заключается в том, что человек – виртуально свободен, «обречен быть свободным» (Ж.-П.Сартр). При достижении значимой цели он неминуемо сталкивается с противоречиями, которые, казалось бы, ограничивают его свободу, но на самом деле – побуждают выйти за границы своих виртуальных возможностей. Принцип свободы отражает базовую потребность, ценность и право человека быть в этом мире свободным; человека, осознающего себя свободным (в мышлении, творческой деятельности, духовном развитии и т.п.), реализующего потребность быть свободным, стремящегося к свободе и в этом устремлении развивающегося как личность, индивидуальность. Данный принцип проявляется в отношении к человеку, как свободному и ответственному, включенному в систему социального взаимодействия, и выражает общие закономерности движения социокультурного бытия человека, его индивидуальности (в переходах единичного-особенного-всеобщего «Я»). Для осознания себя свободным необходимо постоянно находиться в процессе становления, подниматься на более высокий уровень сознания и духовного развития.

Разумеется, даже взрослый человек не обязательно и не сразу приходит к осознанию в себе единства свободы и ответственности; к пониманию, что свободы без ответственности не бывает, в противном случае она вырождается в негативную свободу (свободу от…), произвол, вседозволенность, опасные в плане индивидуальных и социальных последствий. В основе этого, очевидно, лежит страх, ибо многим свобода представляется тяжелым бременем, так как не каждый готов к ней, незнание сути феноменов свободы и ответственности, невысокая их оценка как ценностей, низкая культура осознания себя, неразвитость рефлексии и т.п. Что же говорить о подрастающем поколении, столь часто и необдуманно требующем, ожидающем от других поучить желаемую свободу, стремящимся к ней, но, к сожалению, нередко смешивающим ее с автономией, независимостью, с отдельными ее проявлениями – например, свободой слова, передвижения, интимных отношений и т.п.?

Подростки в отличие от старшеклассников и студентов при определении свободы чаще отмечают «возможность делать то, что нравится, так, как хочется», «отсутствие контроля, запрета, давления», «когда разрешают», когда «не надо ходить в школу», «независимость», и крайне редко указывают на такие факторы, как свобода мышления, свобода высказывать свои мысли. Очевидно, понятие «независимость» у них ассоциируется с понятием «свобода». Однако независимость «от…» и свобода «для…» (творчества, созидания, самоактуализации) по своему глубинному содержанию – разные понятия. Стремление к свободе у подростков не связывается с мышлением и ответственностью. Они требуют, чтобы им предоставили свободу действия и не осознают свой внутренний потенциал свободы, не осознают, что в основе свободы лежат способности открывать и реализовывать новые возможности, увеличивать спектр своих степеней свободы. Они чувствуют себя взрослыми, требуют к себе отношения как к взрослым, равным, и если подростка заставляют жить по морали детства (подчинения), то возникает противоречие. Это и другие противоречия позволяют называть переходный возраст противоречивым, трудным. В подростковом возрасте появляется особое личностное новообразование – стремление к автономии (связанное с развитием сознания и самосознания), которое обостряется в ранней юности, поэтому качество «независимость», признание за собой права быть независимым выступает особой ценностью. Подростки и старшеклассники зависят от родителей, но еще в большей степени они зависят от мнения сверстников. Стремление быть интегрированным, принятым в группе приводит подростка к копированию поведения, которое признаётся группой и в то же время у него растет желание быть индивидуальностью. При определении категории свободы подростки выделяют чаще других факторов возможность действовать, указывают на свободу действия, а старшеклассники и студенты, наряду со свободой действия, акцентируют внимание на желании свободно выражать свои мысли – свободе мышления, свободе принятия решения. В юношеском возрасте в связи с развитием сознания и появлением особого личностного новообразования – рефлексии возрастает интерес к самостоятельному решению когнитивных и экзистенциальных задач. Внешняя занимательность на уроке, свойственная подростку, уступает место самостоятельному поиску принципов, алгоритмов решения задач, поэтому старшеклассники пишут о свободе творчества, возможности самому выбирать способ решения задачи, самостоятельно мыслить, выражать свое мнение, самому принимать решение.

Многочисленная группа студентов при определении свободы отметила факторы: «свобода мышления, творчества», «свобода высказывать свои мысли». Студенты подразумевают под свободой личностную характеристику человека, необходимость равенства прав, возможность реализовать себя, духовный рост, раскрепощающий душу и сознание человека, гармонию с самим собой, ощущение своей индивидуальности и т.п. Личностное развитие невозможно без развития способности глубоко осознавать себя и мир, усложнения организации процессов рефлексии, расширения поля осознания и понимания происходящего с различных точек зрения. Определяя понятие свободы, старшеклассники и студенты указывают на необходимость учёта права на свободу у других, способность действовать, исходя из своих убеждений, мировоззрения, не нарушая законов, принятых в обществе. Фактор «свобода личности» получил значительный вес в связи с базисной потребностью быть личностью, остро переживаемой в этом возрасте.

Фактор «Возможность делать так, как человек может себе позволить в соответствии со своими убеждениями, моралью и ответственность» в различных возрастных группах имеет разный вес. Наблюдается значительное увеличение количества указаний по этому фактору в студенческих группах по сравнению со старшеклассниками и подростками. Определения категории свободы студентами свидетельствуют о желании быть самостоятельным (хозяином собственной жизни), ориентации на свободный выбор и право принимать решение, что практически не встречается в определениях подростков. Некоторые студенты подчеркивают различия внешней и внутренней свободы и это не случайное явление: в юношеском возрасте с ростом самосознания, развитием способности к саморегуляции, расширением и обогащением опыта социализации, вхождением в культурную и историческую общность процессы осознания, рефлексии становятся более сложными и дифференцированными, в целом, гармонизируется соотношение между процессами осознания, переживания и деятельности. В принципе, юноша, в отличие от подростка, способен осуществлять рефлексию на различные уровни деятельности, соотносить результаты рефлексии, выбирать тот или иной путь с пониманием ответственности за свои поступки. Объектом рефлексии выступает и совместная деятельность, состояние, желания другого человека, общечеловеческие духовные ценности. Рефлексия, открытие своего внутреннего мира является главным психологическим приобретением юности.

И все же, юношеский возраст, по-видимому, является наиболее благодатным, сензитивным, открытым для интенсивного познания свободы и ответственности, выступает подготовительным этапом для утверждения ценности свободы, ее позитивного смысла и значения для реализации других важных ценностей (творчества, самоактуализации и т.п), свойственного зрелому возрасту. Поэтому так важно студентам открыть философские, психологические, литературные источники ее постижения, дать возможность обсуждения на занятиях в группе наиболее сложных вопросов о свободе и таким образом интенсифицировать процессы самопознания, осознания в себе внутренней свободы, ее ценности и потенциалов для личностного развития, сохранения человеческого в себе в сложных жизненных обстоятельствах.

Аспиранты под свободой понимают свободу самореализации личности, творчества, выбора, возможность действия и ответственность за него, возможность заниматься любимым интересным делом, реализовывать свои потребности и желания без давления. Учителя рассматривают свободу в рамках задач обучения и воспитания: «свободу можно давать, но необходим контроль», «свободному поведению надо учить», «свобода – это развитие мышления», «учащиеся могут свободно (без страха) высказывать свое мнение», «ученик самостоятельно решает свои проблемы». Некоторые учителя отметили, что нужно «не ограничивать учащихся в творчестве», «учитывать их интересы», «создавать условия для свободного развития интеллекта, свободного движения к цели», «свобода – это право независимого творчества», «независимость от администрации школы, бумажных дел, показухи перед комиссиями», «свобода общения с учениками». Однако, встречались и такие ответы: «ни о какой свободе на уроке не может быть и речи», «только тогда, когда дети станут самостоятельными, можно говорить о свободе... Наши дети сейчас к этому не готовы». Аспиранты и учителя, по сравнению со школьниками, дали больше ответов, в которых доминировала ориентация на свободу «для…» развития интеллекта, самостоятельности, индивидуальности, творчества. Обнаружена разница в определении свободы учащимися и учителями, которая может выступить причиной возникновения непонимания, барьера в общении, конфликта. Наиболее остро конфликт может протекать у подростка с учителем из-за полярности в понимании свободы. Подростки, чувствуя себя взрослыми, в основном, претендуют на свободу действия, самостоятельность и независимость («что я хочу, то и делаю!»). Учитель, озабоченный проблемой дисциплины, не может удовлетворить эти желания. В свою очередь, учителя, ставящие перед собой цель развития учащихся, создают им условия для свободы мышления в ходе решения задач. Однако в сознании учащихся это не отождествляется со свободой: парадоксально, но в сфере познания, которая является ведущей деятельностью учащихся, не осознаются резервы и условия свободного развития. Барьер между учителем и учеником может преодолеваться при сближении их точек зрения в понимании свободы, осознания единства процессов развития мышления и развития свободы.

Таким образом, представление о свободе, отношение к ней и ее достижение зависит от многих причин, в том числе от возрастных и индивидуальных особенностей, личностных качеств человека, уровня развития духовного потенциала, сознания и рефлексии, системы воспитания и обучения, норм, прав и законов, принятых в обществе. Понятие свободы существенным образом меняется с возрастом, зависит от уровня развития личности, самосознания, нравственности, а так же интегрированности личности в группе, социуме, культуре. Оно несёт на себе отпечаток представлений о свободе, принятых на данном уровне развития общества, определяется ориентациями на свободу референтных и возрастных групп. В определении свободы в интегрированной форме сочетаются социальное значение этой категории и индивидуальное понимание – результат личного опыта столкновения с препятствиями, преодоления зависимостей – «Только в потоке мысли и жизни слова обретают смысл» (Л.Виттгенштейн). Очевидно, больше шансов быть свободным имеется у зрелого, самоактуализирующегося, развивающегося в духовном плане человека. К сожалению таких людей не много. Как же обратить современных молодых людей на верный путь познания значения и смысла свободы для себя и для общества в целом? Нам представляется важной использование возможности внедрения в систему обучения будущих психологов, консультантов, психотерапевтов, педагогов, социальных работников научных знаний о свободе и ответственности. В своей профессиональной деятельности они вполне смогут способствовать развитию самосознания, рефлексии на собственную свободу и ответственность в подростковом, юношеском и других возрастах. С этой целью нами на протяжении нескольких лет в различных вузах Москвы и Московской области, Ульяновска, Калуги проводится спецкурс «Психология свободы». В нем представлен философский и психологический подходы к пониманию свободы, рассматривается ряд психологических концепций свободы, реализуется программа с групповыми тренинговыми заданиями, направленными на осознание собственной свободы и ответственности. Интересные данные контент-анализа определений свободы участниками в начале и в конце данного спецкурса были получены нами в студенческих учебных группах будущих психологов (второго образования, заочной формы обучения) в МГОУ в 2006-2007 гг. На последнем занятии спецкурса в пять раз по сравнению с начальными показателями (факторами свободы, выделенными методом контент-анализа) увеличилось упоминание понятия «ответственность» в индивидуальных определениях свободы. Если на входе всего лишь три человека из тридцати семи (8%) студентов третьего и четвёртого курсов употребили категорию ответственности при определении свободы, то на выходе из сорока восьми человек, прослушавших спецкурс, это сделали двадцать человек (41%). Кроме того, в определении свободы появились новые факторы - «способность к осознанию, рефлексии», «выход за пределы ситуации, способность подниматься над своим природным Я», «духовность», значительно возрос вес факторов: «свободный и ответственный выбор», «способность отстаивать личную позицию, осуществлять личностный рост» и других, высвечивающих существенные особенности категории свободы. Таким образом, спецкурс «Психология свободы» является, своего рода, формирующим экспериментом. В нем становится вполне возможными: актуализация, осознание существенных компонентов свободы, поиск смысла свободы, переживание собственной свободы и ответственности в их диалектической связи со снижением поляризации этих феноменов, образование устойчивого конструкта «свобода и ответственность», понимание его ценности в решении творческих, познавательных и экзистенциальных задач, значения для личностного и духовного роста. В результате его проведения у студентов идёт работа с собственной самооценкой – одним из компонентов Я-концепции, активизируется и, по всей вероятности, растет осознание себя свободным и ответственным, совершенствуется профессиональное самосознание, развивается саморефлексия, повышается ценность спонтанных творческих процессов, а также самостоятельности, активности, планирования, прогнозирования, возникает понимание, что кто планирует, тот и отвечает. Деятельность, которая воспринималась раньше, как навязываемая извне другими, приобретает значимость для самого человека (независимо от того, учится ли он в школе, вузе или работает).

 

Динамика смыслов и значений сознания[1]

В.В.Селиванов

Смоленский гуманитарный университет

 

Проблема сознания в отечественной психологии является центральной на протяжении нескольких десятилетий. Категория «сознание» оказывается принципиально значимой при рассмотрении жизнедеятельности личности, ее бытия в обществе. Пристальное внимание к проблеме психологии сознания определяется прежде всего тем, что появление сознания в филогенезе детерминирует возникновение собственно человеческого способа существования.

Появление сознания в мироздании кардинальным образом меняет не только самого человека (как его носителя), но всё то, что существует. Мир начинает существовать в качестве объективной реальности, он рефлексируется, осознается, структурируется в познавательной деятельности человека, приобретает значительную динамику через практику человечества. Поэтому для человека все сущее представлено в отраженном или осознаваемом виде.

Исходная внутренняя противоречивость сознания - в наличии знания и отношения, которые оказываются одной из наиболее общих психологических форм существования исходного противоречия сознательной активности (аналоги этой проблемы – взаимоотношения значений и личностных смылов, денотативных и коннотативных значений). Данное противоречие снимается самим субъектом, через его познавательную и предметно-практическую деятельность. В целом же сознание в философии и психологии является многомерным, комплексным образованием, включающим в себя единство субъективного и объективного (К.А.Абульханова-Славская, В.М.Аллахвердов, Э.В.Ильенков, С.Л.Рубинштейн), знания и  отношения (Г.Гегель, С.Л.Рубинштейн, Е.В.Шорохова,), значения и личностного смысла (Ф.В.Бассин, А.Н.Леонтьев, А.Р.Лурия, В.Ф.Петренко, В.В.Селиванов, Б.А.Сосновский), познавательного и аффективного (Л.И.Божович, Б.С.Братусь, Б.В.Зейгарник; Ф.Бэкон, Ф.Е.Василюк; А.И.Васильев, В.Л.Поплужный, О.К.Тихомиров; Г.Гегель, Б.Ф.Ломов, Ж.Пиаже, С.Л.Рубинштейн), сознания и самосознания (В.М.Бехтерев, Г.Гегель, И.М.Сеченов, А.Г.Спиркин, В.В.Столин, П.Р.Чамата, И.И.Чеснокова), единство знания и процесса осознания (прерывного и непрерывного) (А.В.Брушлинский, У.Джемс, В.Ф.Петренко, А.О.Прохоров, С.Л.Рубинштейн), сознательного и бессознательного (С.Л.Рубинштейн, З.Фрейд и др.), сознания и языка, речи (Л.С.Выготский, В.Ф.Петренко, А.А.Потебня, С.Л.Рубинштейн, А.Г.Шмелев), единство налично данного и антиципации, прогнозирования (А.В.Брушлинский, Б.Ф.Ломов, Е.Н.Сурков), единство сознания и понимания (В.В.Знаков), отражения действительности и действия (Б.Г.Ананьев, А.Н.Леонтьев, С.Л.Рубинштейн, Б.М.Теплов), общественного и индивидуального (К.А.Абульханова, Э.Дюркгейм, Э.В.Ильенков, В.Т.Кудрявцев и др.).

Сознание предстает перед психологом в качестве некоторой живой, постоянно изменяющейся картины мира, присущей личности. По образному выражению У.Джеймса, сознание - это поток, река. Наши многолетние исследования показывают, что основой движения сознания личности является предметная деятельность человека в сочетании с активной мыслительной работой. 

В ходе мышления знание (как основной элемент сознания) человека становится его отношением к действительности, например, когда возникает обобщение схожих чувств, эмоций, возникающих в ответ на те или иные отраженные явления, ситуации; процессы мышления выступают основой рефлексии, самосознания, которые способствуют обратному явлению - превращению неосознанного в сознательное, переходу отношений в знание (в случае его понятийной формы выражения). Мышление оказывается важным условием, причиной постоянной динамики сознания личности.

На наш взгляд, основная динамика сознания состоит во взаимопереходах противоположных тенденций: знания – в отношение, отношения - в знание. Эти взаимопереходы образуют особый этап, заключающийся в осознании, в снятии исходного противоречия.

Знание переходит в свою противоположность – отношение, а отношение – в знание. Реальным процессом становления, развития здесь является самосознание. В сознательном акте для личности в форме объекта предстает внешний по отношению к ней предмет. Это первичное отношение. В осознании человеком мира присутствует и второй момент – сам субъект, его отношение к объекту. Это образование относится к генетически более позднему. Отношение возникает на основе отражения объекта (информации о нем) и по мере реальной жизнедеятельности субъекта начинает во все большей степени быть презентированным сознанию. Рефлексия, направленная на отношение субъекта, представляет отношение в форме знания, т.е. сенсорно-перцептивная информация, эмоциональная ткань «логизируются», становятся понятиями. Когнитивными схемами, мыслями субъекта. Так отношение переходит в знание. Осознание собственного отношения к миру человеком есть самосознание, которое снимает исходное противоречие между знанием и отношением – теперь обе образующие сознания выражены в форме знания. Отношение, выраженное в знании (самосознание), приводит к соответствующему отношению к нему (знанию).

Осознание отношения предполагает процесс анализа источников его возникновения (объекта или признака в объекте, которые его актуализировали), соотнесение объекта с жизнедеятельностью субъекта, перевод «эмоционально-чувственной» структуры отношения в логическую как дифференцированную, представленную понятийно. Феноменологически этот процесс описан как выражение смысла в значениях, в качестве мук вербализации, воплощения интуитивного в словах и проч. Основными механизмами перехода отношения в знание являются: а) анализ через синтез, который позволяет включить отношение в системы различных связей – с объектами, с людьми и на этой основе выявить ранее скрытые свойства отношения; б) обобщение, способствующее на основе общего установить существенные признаки отношения и описать их через систему вербальных значений в понятийной форме.

Переход знания в отношение определяется вычерпыванием все новых качеств и свойств объекта, на основе соотнесения которых с собственной личностью возникают и отношения. Этот переход может быть охарактеризован как конкретизация до уровня субъективных переживаний различных обобщений, в качестве разворачивания готовых, оформленных когнитивных схем в живое действие и эмоциональную реакцию, как переход от абстрактного к конкретному и т.д.

Единство сознания и личности, субъекта осуществляется через систему взаимопереходов основных компонентов сознательной активности – знания и отношения. Неоднородность психологической структуры сознания, ее противоречивость является основой динамизма, процессуальности сознания. Включенность знания и отношения в непрерывное взаимодействие субъекта с объектом обеспечивает осуществление взаимопереходов между этими компонентами. По мере взаимопереходов меняется соотношение акцентов, степень значимости объекта, уровень осознанности отношений, а главное, возникают новые составные части сознания. То, что раньше было отношением, превращается в иную форму идеального бытия – знание; знание, преломляясь в когнитивных схемах субъекта определенными сторонами своего содержания, становится отношением и смыслом; происходит обобщение (по существу, появление новой структуры) как содержания отражаемого объекта, так и переживаний субъекта; реализуется процесс дифференциации, выделения знания и отношения из нерасчлененных, единых форм существования. Эти внутренние процессы становятся содержанием смены состояний сознания, поступательного или нисходящего развития личности.

Основой такой бурной работы индивидуального сознания выступает мышление, его центральный механизм – анализ через синтез. Мышление, будучи направленным на предмет, трансформирует не только объект, но и содержание личности. Это во многом осуществляется неосознанно, помимо воли человека и выражается в продуцировании системы новых отношений, смысловой сферы и понятийной системы личности. Если мышление в большей мере направлено на субъекта (самосознание), на его отношения к действительности, оно производит особый тип знания – знания о субъекте, о его психике. Эти знания содержат в себе изначально субъектные характеристики, выраженные в виде объектов познания.

Внутренние взаимопереходы между компонентами сознания по ходу осознания человеком действительности могут осуществляться как на сознательном, так и на неосознанном уровне. Как правило, реальный процесс сознания заключает в себе то или иное соотношение сознательного и бессознательного.

Постоянно осуществляющиеся взаимопереходы в сознании обеспечивают необходимую, согласованную работу сознательной активности. Если по тем или иным причинам длительное время блокируется переход знания в отношение, в итоге, человек может прийти к психологической патологии, характеризующейся доминированием когнитивной сферы. Сюда относятся многие невротические формы поведения, основой которых выступает насыщенная интеллектуальная деятельность («умничание»), доводящая субъекта до нервного истощения, эмоциональной черствости, эмоционального стопора и т.д.

В случае серьезных препятствий на пути перехода отношений в знания, мы имеем дело с многочисленными формами патологически-гипертрофированного развития эмоционально-чувственной сферы личности, которая способна достаточно существенно искажать отражение реальности (фобии, навязчивые переживания и проч.). Интерпретация этих фактов блокирования свободных взаимопереходов внутри сознания с позиций субъектной психотерапии (В.В.Селиванов) предполагает нивелирование субъектности личности или перемещение статуса субъекта с целостной личностной организации на какую-либо ее часть.

Следовательно, нормальные процессы осознания (переходы знания в отношение, и отношения в знание) обеспечивают адекватную регуляцию субъектом собственного поведения и гармоничное функционирование психики.

Основой холистической природы сознания является его неоднородность и взаимопревращения элементов (в частности, знания и отношения) друг в друга. Сознание порождает новое содержание, исходя из собственного материала, который, будучи включенным в непрерывное взаимодействие субъекта с объектом, постоянно изменяется. Становление нового и обобщение имеющегося содержания сознания образуют  важный пласт личностного и субъектного развития.

В наших недавних экспериментах по изучению мышления (совместно с Ю.В.Ермишиной) подтвердилось то положение, что при решении задач осуществляются взаимопереходы: знания – в отношение, отношения - в знание. Эти взаимопереходы образуют особый этап, заключающийся в осознании условий и требований задачи, в снятии исходного противоречия.

Возникает проблема – зачем субъекту при решении задач не только знания, но и смыслы основных компонентов задачи? Возникновение смыслов – основа появления новых знаний, которые непосредственно не находятся в условиях и требованиях задачи, а их необходимо открыть, обнаружить. Отраженные компоненты объекта недостаточны для нахождения решения, человек включает их в систему собственной мотивационно-потребностной сферы, в систему личного опыта (уже полученных им знаний). Познаваемый объект начинает проявлять для субъекта собственные новые свойства. Так смыслы задачи, отношения к задаче рождают в мыслительных процессах новые знания, «выращивают» новый состав когнитивного плана мышления.

На основе проведенных экспериментов было установлено, что процессуальный уровень является исходным. В нем формируются операции (умственные действия), формы мышления и, самое главное, смысловые образования. При решении двух типов задач были зафиксированы эмоции, участвующие в процессе решения. Первичные эмоциональные переживания, которые практически автоматически возникают при появлении сенсорно-перцептивного образа, трансформируются, дополняются обобщенными формами в мышлении и проявляются в мыслительном процессе уже в виде смыслов компонентов задач. Возникновение смыслов – основа появления новых знаний, которые непосредственно не находятся в условиях и требованиях задачи, а их необходимо открыть, обнаружить субъекту.

В наших экспериментах, проводимых совместно с Ю.В.Ермишиной, были разработаны два типа задач – «креативные» («латеральные») и «логические» (выделено основное противоречие задач, составлены системы подсказок, установлена операционная схема и др.). В эмпирическом исследовании изучалась взаимосвязь процессуальных и смысловых характеристик мышления. Основным методом для диагностики и рассмотрения процессуального плана мышления субъекта использовался континуально-генетический метод, предложенный А.В.Брушлинским, а для регистрации смыслового плана мышления избран метод контент-анализа (Т.Н.Ушакова) записанных самоотчетов испытуемых при решении ими задач. Было установлено, что в целом при решении логических задач испытуемые следовали четкому плану нахождения ответа, интерпретировали ситуацию наиболее вероятным для себя образом. При открытии искомого смысл не опережал когнитивные структуры, речь говорящих изобиловала повторяющимися ключевыми словами, выражающими линейное, категоричное отношение к задаче. Но при возникновении трудностей им приходилось обращаться к субъективному опыту, и компоненты задачи преломлялись в смысловой контекст. Но, если и попытка обращения к личному опыту не приводила к разгадке, то испытуемые снова возвращались к логическим подсчетам.

При решении же латеральных задач испытуемые сразу же и в большей мере обращались к субъективному опыту, включали компоненты задачи в собственный смысловой контекст, преломляли исходные смыслы к условиям и требованиям задачи и ситуации эксперимента.

Активизация смыслового плана решения задач осуществляется субъектом именно на стадиях затруднений, когда налицо была стагнация выбранной испытуемым линии логического рассуждения. Иногда обращение личности к своему прежнему опыту, к воспоминаниям и включение в них условий и требований решаемой задачи способствовало нахождению решения. Это осуществлялось через то, что условия задачи, преломляясь через смысловую систему субъекта, высвечивали собственное новое содержание, на которое ранее не обращалось внимания. Смысловой потенциал личности оказывается часто активно «задействованным» и на начальных этапах решения задач. В этих случаях смысл условий задачи, который формируется при ее формулировании (актуальный), как бы задает последующую зону поиска ответа, т.е. направление мыслительного анализа. В целом на разных этапах мыслительного поиска мы наблюдали либо доминирование смысловых характеристик, либо процессуальных (когнитивных) особенностей мышления.

 

НЕПРЕРЫВНОСТЬ СТАНОВЛЕНИЯ ПОНИМАНИЯ В ОНТОГЕНЕЗЕ

КАК ПРОБЛЕМА СОЗНАНИЯ[2]

Е.А.Сергиенко

Институт психологии РАН, г. Москва

 

В начале, хочу проиллюстрировать факт, что сознание остается величайшей загадкой, удивительным случаем, описанный С.Пинкером в журнале Time (2007, February 12). Молодая женщина попала в тяжелую автомобильную катастрофу и в течение 5 месяцев находилась в коме. После этого периода она открыла глаза, но не отвечала на стимуляцию. На обыденном языке она была на растительном уровне. Проведенное магнитно-резонанское исследование выявило удивительные факты. Когда исследователи делали высказывания, у нее активизировались области мозга, связанные с речью. Когда они просили ее представить гостей в комнатах ее дома, то наблюдали нейрональную активность в областей, связанных в пространственной навигацией и распознаванием местоположения. А когда они попросили представить ее играющей в теннис, регионы мозга, связанные с движением были активны. Однако картина мозговой активации отличалась от здоровых испытуемых. Активность мозга можно было назвать мерцающим сознанием. Этот случай взрывает все научные представления о сознании. Сознание остается загадкой.

На современном этапе развития психологии наблюдается всплеск интереса к проблеме сознания, поискам его детерминант и критериев. На этом пути можно отметить резкое возрастание роли нейронаук, которые ищут объяснение в мозге, а с другой стороны усиление гуманитарной парадигмы изучения сознания. Ситуация может быть описана по аналогии с оценкой Л.Виттгенштейна, который назвал «несоединимыми берегами»  мозг (нейрональное описание) и сознание (описание содержания). По мнению С.Пинкера, проблема сознания состоит из двух проблем: легкой и трудной. Легкая проблема- это разделение между сознательным и неосознаваемым. В этой проблеме мозговые механизмы и поведенческие проявления маркируются и успешно изучаются. Трудная проблема –это возникновение субъективного опыта, его содержания  и его  связи с нейрональной активностью. Большие успехи нейронаук, однако, нельзя считать возможным ответом на данную загадку. В психологии существует множество теорий сознания, его возникновения. Доминирующей концепцией в отечественной психологии остается понимание сознания как присвоение культурных форм и средств психической организации (Выготский, 2000). Но такое присвоение оставляет пассивным субъекта развивающего сознания. Представление о культурной специфичности мозга как механизма сознания (Александров, 2007) указывает лишь на общее положение о генетико-средовой коактивации. Колин МакГинн считает, что неудачи в решение проблемы сознания лежат в нас самих: мы не обладаем достаточно развитым инструментом (мозгом),  который бы справился с решением загадки сознания.  Наш инструмент позволяет нам ориентироваться в мире, достигать все новых успехов, порождать теории о мире, но он терпит неудачу, пытаясь понять нашу сущность, понять, как продуцируется сознание. Утешением является то, что мы всегда будем пытаться познать себя, даже понимая, что многие теории обречены на  неудачу (Time, 2007).

Одним из продуктивных путей изучения проблем сознания является генетический метод: исследования становления и реорганизации структуры и функций сознания.

Сознание ребенка не возникает вдруг как включение света в темной комнате. Развитие сознания – это непрерывный процесс становления психической организации, понимания Себя, Другого и Мира. Сознание является атрибутом субъекта. Раскрывая непрерывность становления субъектности, мы можем продвинуться в понимании природы сознания. Осознание осуществляется субъектом, центром которого выступает структура Я. Познание Себя и Другого занимает определяющее место, но может  существовать и в недифференцированной (интуитивной форме).

Можно предположить, что первым представлением о себе является Экологическое Я - это Я воспринимаемое относительно физического окружения. В самом начале жизни человек способен получать информацию (например, через оптический поток), которая прямо специфицирует его непосредственное положение и его изменения в среде. Экологическое Я образуется спонтанно с самого рождения и активно функционирует как составная часть Я-концепции на протяжении всей жизни, изменяясь и развиваясь (Neisser, 1985; Сергиенко, 2000, 2002, 2006).

Второй начальной важнейшей задачей в развитии Я - концепции является установление эквивалентности Я - Другой. Этот тип представлений о себе может быть обозначен как Я - интерперсональное. Я - интерперсональное появляется также у самых маленьких младенцев и специфицируется видоспецифическими сигналами о взаимоотношениях: Я - индивид, который участвует в человеческих обменах. В эту праформу Я - интерперсонального не входят  культурные установки и тонкие аспекты интерперсональных отношений. Такой тип представлений также складывается непосредственно. В человеческой жизни люди часто взаимодействуют прямо лицом - к - лицу, средствами, присущими человеческому виду. Эти взаимодействия встречаются на разных уровнях  человеческой интимности, включая телесные контакты или без них. Характерные средства взаимодействия включают обмен взглядами, жестами или ответными вокализациями. Все эти виды взаимодействия воспринимаются непосредственно и не требуют специальной осознанной интерпретации. Это арсенал невербальной коммуникации, на которой строится интерсубъективные циклы взаимодействия. Интерперсональное восприятие функционирует от рождения. Два типа ранних форм структуры Я: экологическое и интерперсональное, являются двумя аспектами взаимодействия с миром. Я - экологическое специфицирует описание системы Я - физический мир, Я - интерперсональное - системы Я - социальный мир. Эти два аспекта ядра личности  на первом году жизни могут развиваться относительно независимо, что дает возможность только выделить себя из окружения (физической и социальной среды). Это протоуровень становления «первичной субъектности». Это уровень неосознаваемого Я, но на котором складывается система отсчета: Я-не Я. Однако, взаимодействие Я-экологического и Я - интерперсонального необходимо для возникновения следующего уровня протосубъектности «вторичной интерсубъектности», который предполагает «треугольные отношения», включающие и объекта, и индивида. Дети начинают испытывать общие психические состояния со взрослым по отношению к объекту или событию. Это путь к пониманию дифференцированной интенциональности. Я обладаю интенцией и Другой обладает интенцией. Интенции могут совпадать или нет. Наличие интерсубъективных отношений позволяет установить тождество: Я - Другой. Образующими становления биполярной шкалы Я - Другой служит репрезентационная система, возможная благодаря врожденным механизмам амодального восприятия и интерсенсорного взаимодействия. Таким образом, базовая концепция физического и социального мира строится на уровнях досознательного «понимания» относительно первичного выделения себя из мира вещей и людей, первичной дифференциации отличия законов физического мира от человеческого, наделенного интенциями. Это процесс становления можно представить как предсознание.

В последнее десятилетие одним из направлений изучения становления сознания стал подход TheoryofMind (Flavell, 1999) или в нашем переводе – Модель психического Модель психического –это способность детей к построению ментальных моделей о мнениях, желаниях, намерениях Своих  и Других людей (Сергиенко, 2002; Сергиенко, 2005, 2006). В центре этого подхода –проблема становления понимания Собственного психического и психического Другого. На основе системно-субъектного подхода (Сергиенко, 2007) мы поставили в центр изучение субъекта. Понимание рассматривается нами как когнитивная функция субъекта. Понимание психического своего и другого определяется уровнем развития субъектности с характерной для данного уровня  ментальной структурой. Активное становление модели психического происходит в дошкольном возрасте. Широкий цикл исследований был направлен на изучение разных аспектов понимания: мнений Своих и Другого, понимания неверных мнений, обмана (Герасимова, Сергиенко, 2005), понимания эмоций (Прусакова, Сергиенко,2006), понимания физического и психического мира типично развивающимися детьми и детьми с расстройствами аутистического спектра (Сергиенко, Лебедева, 2004; Лебедева, 2007).

Так, маленькие дети 3 лет не разделяют Свое психическое и психическое Других людей при обмане  и не используют средства для обмана. В этом случае при взаимодействии с Другими, они скорее выступают не как социальные субъекты, а как протоагенты, что ограничивает возможности передачи социальных норм и правил детям данного возраста. Маленькие дети, прежде всего, понимают положительные эмоции и плохо дифференцируют отрицательные, что означает трудности  интерпретации поведения других людей, «чтения» их эмоций в процессе взаимодействия. Знание и понимание ситуации облегчает эту дифференциацию, за исключением гнева, что делает понятным растерянность 3-летних детей в ситуациях агрессии.



[1] Работа выполняется при поддержке РГНФ, проект № 06-06-00313а

 

[2] Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ, грант № 05-06-80358

 

В 4 года начинает дифференцироваться представления, что собственное психическое отлично от психического Других людей, формируется предсказания поведения Других на основе представлений о последствиях собственного поведения. Это уровень агента. Существенные изменения в уровне развития модели психического происходят в 5-летнем особенно в 6-лентнем возрасте. Способность сопоставить разные аспекты ситуаций и их значения для Себя и Других людей позволяет детям на новом уровне анализировать человеческие контакты и их смысл. Они начинают не только понимать обман, но и сами обманывать, что требует сопоставления своей модели понимания ситуации с моделью понимания ситуацией другим человеком. Подобное сопоставление и позволяет воздействовать на понимание и представление о событии другим человеком, что приводит к возможности его обмана. Как когнитивный феномен, появление способности к обману указывает, прежде всего, на внутренний рост ребенка, его способность понимать Себя и Других. Только после этого дети могут понять запреты обмана, моральную сторону обмана Других людей, манипуляций их мнениями, убеждениями, желаниями. Только после этой стадии возможно появление макиавелизма – социальной способности манипуляции Другими людьми. Это уровень наивного субъекта.

Способность к макиавелизму требует развития не только уровня модели психического Другого и развития шестого уровня – самосознания. Попытки обмана, предполагающие, что обманщик имеет модель психического обманываемого, при развитии самосознания наталкиваются на понимание, что кто-то пытается его обмануть, и он будет предпринимать соответствующие действия. Тогда важным становиться совмещение понимания намерений обмануть, репрезентации собственного внутреннего мира и внутреннего мира обманщика с внешними реалиями. В основе подобного совмещения лежит развитие самосознания. Базовым показателем развития самосознания считается узнавание себя в зеркале. Могут ли животные узнавать себя в зеркале? Только шимпанзе и орангутанг, но не другие приматы могут узнавать себя в зеркале (Gallup, 1977). Шимпанзе могут узнавать себя и по фотографии. Однако никакие высшие приматы не декорируют себя, изменяя свою внешность. Украшения себя встречается только в человеческой культуре. Узнавание себя в зеркале или по фото требует только репрезентации собственного тела, а не собственного психического. Критический шаг в эволюции самосознания – осознание себя не только как телесного агента, а как агента с внутренними репрезентации. Эти репрезентации внутреннего мира никогда не развиваются без предшествующего развития репрезентации внутреннего мира Других людей. «Опыт-Другого» должен предшествовать «опыту-Я».

Приведенный анализ показывает, что модель психического можно представить как непрерывный эволюционный процесс, имеющий свои закономерные предшествующие уровни развития  и ограничения в филогенезе и закономерности в онтогенезе.   Данное рассмотрение уровней развития модели психического показывает возможный переход от становления уровня обладания внутренним миром, к пониманию эмоций, интенций, агента действий к субъекту действий и, наконец, самосознающему субъекту. Представляется, что данное эволюционная последовательность чрезвычайно полезна для дифференциации многих феноменов развития модели психического. К сожалению, ни одна концепция или модель в настоящее время не в состоянии представить системную картину становления модели психического как основы осознания, понимания, самопонимания. Но изучение понимания как когнитивной функции субъекта, может проложить тропинку к постижению трудной проблемы сознания - порождение субъективного опыта.

 

Литература

Александров Ю.И. Субъективный опыт и культура. Структура и динамика // Психология. Журнал высшей школы экономики, 2007. Т.4. № 1. - С.3-47.

Выготский Л.С. История развития высших психических функций // Психология. - М.: апрель-Пресс; Эксмо-Пресс, 2000. - С.512-756.

Лебедева Е.И. Понимание намерений в ситуации обмана детьми с типичным развитием и аутизмом // Психологический журнал, 2007. Т.28. №1. - С.83-89.

Герасимова А.С., Сергиенко Е.А.Понимание обмана детьми 5-11 лет и становление модели психического // Психологический журнал, 2005. Т.26. №1. - С.56-70.

Прусакова О.А. Сергиенко Е.А.Понимание эмоций детьми дошкольного возраста // Вопросы психологии, 2006. № 4. - С.24-36.

Сергиенко Е.А. Природа субъекта: онтогенетический аспект // Проблема субъекта в психологической науке. - М.: ИПРАН, 2000, С.13-27.

Сергиенко Е.А. Ранние этапы развития субъекта // Психология индивидуального и группового субъекта / Под ред. Брушлинского А.В. Гл.9. - М.: ПерСЭ, 2000. С.270-310.

Сергиенко Е.А., Лебедева Е.И. Понимание обмана детьми дошкольного возраста в норме и при аутизме // Психологический журнал, 2003. Т.24. №4. - С.54-65.

Сергиенко Е.А.Раннее когнитивное развитие: новый взгляд. - М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2006.

Flavell J.H.Cognitive development: children knowledge about the Mind //Annual Review of Psychology.1999.V.50.P.21-45.

Gallup G.G. Self-recognition in primates.//American Psychologist, 1977, V.32.Р.329-338.

Neisser U.Five kinds of self-knowledge //Philosophical psychology.1988.V.1.N.1.P.35-59.

Time. 2007. February. N.12. P.38-62.

 

Творческое наследие отечественной науки в изучении сознания. Основные направления изучения сознания в зарубежной науке

 

ПРОБЛЕМА СОЗНАНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ:

ЗАРУБЕЖНЫЕ ПОДХОДЫ[1]

Г.В.Акопов

Самарский государственный педагогический университет

 

Сознание – это только начальная точка, а не конечное знание и понимание.

К.Прибрам[2]

Основные концепции, теории и подходы к решению проблемы сознания в отечественной психологии

Можно предположить, что вполне условная временная граница смены веков, а в прошедшем историческом периоде – и тысячелетий, вызывает особую остроту не только экзистенциальных переживаний «человека разумного», но и, в значительной мере, активизирует научный поиск единых оснований человеческой жизни. Таким единым основанием в последние десятилетия развития научной психологической мысли как в отечественной, так и в зарубежной психологии предстают явления сознания, проблематика которого все более интенсивно и широко исследуется не только в психологии, но и в целом комплексе естественных, гуманитарных и общественных наук. Опыт отражения состояния проблемы и построения некоторых ее решений в отечественной психологии представлен в обзорно-обобщающей работе автора (Акопов, 2002). Для соотнесения подходов и решений проблемы в отечественной и зарубежной философско-психологической литературе приведем основные положения указанной работы.

Существующие в Российской психологии научные подходы к решению проблемы сознания группируются в направлениях естественнонаучной (сциентизм) и гуманитарной традиции. Пересмотр критериев научности (различные типы рациональности) в последние десятилетия с необходимостью подводит к мысли о ключевой роли понятия, форм, типов и др. производных термина «сознание» в предупреждении или даже преодолении элементов паранауки, распространяемой в научном «обличье». Что касается гуманитарной традиции, то она весьма незначительно представлена в отечественной психологии. Идеи Г.Г.Шпета, М.М.Бахтина и др. недостаточно адаптированы в теоретических или методических построениях отечественных психологов.

Современная психологическая практика неизбежно вовлекает теоретическую психологию в обсуждение экзистенциальных проблем, решение которых не может быть выработано вне категории сознания. Как представлена эта категория в отечественной психологии, в какой степени реализован тезис Л.С.Выготского о центральности этой категории для всей психологии, образуют ли учения о сознании отечественных психологов (С.Л.Рубинштейн, А.Н.Леонтьев, Б.Г.Ананьев, В.Н.Мясищев, К.А.Абульханова-Славская, В.П.Зинченко, А.Г.Асмолов, Ф.Е.Василюк, В.Ф.Петренко, В.М.Аллахвердов и др.) определенное единство или это совершенно разнокачественные программы исследований сознания?

Значительное богатство идей, изолированных временем и разрозненных теоретическими платформами, скрыто от широкого научного внимания, не артикулировано в предметном поле современной психологии. Категория сознания несет в себе огромный объединительный потенциал для современной психологии. Важно вывести сознание из «латентного» состояния и осознать как научную проблему в новом содержательном и качественном объеме. Обсуждение проблемы на новом этапе развития науки дает возможность выявить в широкой системе психологических знаний новые значения и смыслы.

Анализ различных подходов к определению и структурации сознания может быть соотнесен с той или иной методологической установкой (междисциплинарная, унитарная, системная) и обнаруживает связь различных структурных схем сознания с двухфакторной моделью бесконечно развивающегося сознания: фактор взаимосвязи и контакта индивида и окружающей среды, личности и общества, индивидуальности в реальных и потенциальных образованиях «Я»; фактор созидания, свободы и связанной с ней ответственности в системе взаимодействий – контактов. Двухфакторный подход (контакты, их интенсивность и широта; произвольность, устойчивость и многообразие объектов, форм и т.д.) позволяет наметить контуры целостной системы развития сознания.

Связана ли смена научных парадигм с изменениями в социально-экономическом устройстве общества или научная мысль развивается по своим законам, независимо от установлений (догматов?) диалектического и исторического материализма, тех или иных положений диалектической философии либо других философских интерпретаций науки? Как бы мы ни ответили на этот вопрос, постсоветская действительность российской научной, в частности, психологической мысли демонстрирует синхронически совмещенные тенденции (или устремления) к изменению основополагающих характеристик отечественной психологии (В.М.Аллахвердов, Б.С.Братусь, Д.А.Леонтьев, А.В.Юревич и др.) и к сохранению сложившейся в предшествующие годы системы научного психологического знания (И.О.Александров и Н.Е.Максимова, М.С.Гусельцева, Т.Д.Марцинковская, В.И.Моросанова и др.).

Забегая вперед, заметим, что производство и трансляция научных знаний как функция субъекта научной деятельности, являясь вполне сознательной, не тождественна функции осознания состояния научного знания (его системности, адекватности решаемым задачам и т.д.), т.е. функции субъекта научно-методологической деятельности (рефлексии), хотя и включаемой часто в первую из обозначенных функций.

Говоря о системе научных знаний, мы имеем в виду иерархическую взаимосвязь следующих основных научных конструкций:

1.           Специальный язык (понятия и категории), позволяющий сократить время и уменьшить усилия по приему, переработке и передаче научной информации.

2.           Методы получения и оформления новой информации.

3.           Научное описание эмпирической фактологии.

4.           Выявление (открытие) и подтверждение (доказательство) закономерностей и законов, устанавливающих определенные отношения и связи между отдельными фактами, их группами и системами.

5.           Определение научных подходов, построение концепций и теорий, позволяющих вскрыть механизмы действия закономерностей и законов, обнаруживать новые факты, прогнозировать динамические явления и т.д.

6.           Конструирование научно-обоснованных технологий (различные психопрактики), позволяющих вызывать целенаправленные изменения объектов воздействия.

В связи с последним пунктом, мы находим существенное отличие в системах научных знаний о живых и неживых объектах. Первые, в особенности - наделенные психикой, живые объекты, обладая изначальной активностью (предпосылки субъектности и субъективности), оказываются неимоверно сложными в изучении, описании, систематизации и т.д. ввиду колоссального многообразия возможных форм, видов, уровней активности, а на определенных этапах изучения начинают оказывать определенное сопротивление исследовательским усилиям со стороны «постороннего» лица, «чужого» субъекта. В этих случаях во всей полноте обнаруживается феномен нетождественности проявлений сознания субъекта исследовательской программы в отношении активного существа (откликающегося тем или иным образом на внешнее воздействие), включающей, как известно, помимо операциональных и действенных компонентов, также деятельностные, обусловленные релевантной мотивацией, принимаемой или отвергаемой противоположной стороной (активное существо). В этом плане можно говорить о возможности феномена сознающего, но не осознающего (рефлексирующего) субъекта, и в этом случае во всей полноте встают вопросы: зависимости активного существа от так или иначе воздействующего на него субъекта и доверия к нему; ответственности осознающего субъекта. В конечном счете, нерешенность данной проблемы инициирует вопрос вообще о доверии к научному психологическому знанию, о зависимости от научного авторитета и об ответственности ученого за корректность исследовательских процедур на каждом из приведенных выше этапов научного конструирования.

В связи с иерархичностью системы выстраивания научного знания, особое значение приобретает работа над категориальным аппаратом. В отечественной психологии этой важной работе уделено внимание такими авторами, как Б.Г.Ананьев, С.Л.Рубинштейн, А.В.Брушлинский, Ю.М.Забродин, В.П.Зинченко, Б.Ф.Ломов, А.Н.Леонтьев, А.В.Петровский, К.К.Платонов и др.

В разные годы объем и содержание основных категорий менялись. Некоторые категории ушли на второй план (отражение, ассоциация и т.д.), другие оказываются более востребованными (личность, деятельность, общение). На наш взгляд, в актуальном психологическом поле вся современная психологическая проблематика сконцентрировалась в двух категориях, наиболее тесно взаимосвязанных со всеми другими. Это категории субъекта и сознания. Целый ряд изысканий, проведенных в институте психологии РАН в последние годы (К.А.Абульханова, А.В.Брушлинский, М.И.Воловикова, А.Л.Журавлев, В.В.Знаков, В.В.Селиванов, Е.А.Сергиенко и др.) определил новое содержание этой категории и богатство возможных применений в прикладных и практических исследованиях.

Категория сознания, переживающая ныне свое второе (третье?) рождение, после пионерских работ В.Ф.Петренко по психосемантике сознания, определила новые точки роста не только отечественной психологии (В.М.Аллахвердов, В.П.Зинченко, О.В.Гордеева, Е.В.Субботский, Ю.М.Швалб, Н.Б.Шкопоров, Е.В.Улыбина, Г.В.Акопов, А.Ю.Агафонов и др.), но позволила сформировать новую область научных исследований в США и Западной Европе (TheScienceofConsciousness).

Сознание неотрывно от субъекта и не может существовать вне субъекта, в то же время формы проявления сознания субъекта и субъекта осознания не тождественны. Факторами развития и проявления сознания в работе определены контакт (коммуникация, общение) и свобода (произвольность, творчество, созидание). Двухфакторная структура сознания обобщает и объясняет существующие описания функций, структуры, форм, видов и другие проявления сознания. Понятие «зависимость», в частности, можно определить как потерю (вынужденную утрату) тех или иных свобод ради сохранения хоть какого-то контакта (минимальной формы обратной связи) с другими людьми или с собой; в противоположность зависимости, «доверие» можно определить как добровольное, а не вынужденное ограничение своих свобод в пользу сохранения и расширения контактов, их превращения в смысловую коммуникацию, а не просто обмен информацией; «ответственность» также связана с самоограничением свобод, но не столько в связи с необходимостью решения собственных проблем, как в случаях зависимости и доверия, сколько с направленностью субъекта на позитивное взаимодействие с другими людьми.

К унитарным концепциям сознания, в противовес комплексному подходу (Н.П.Антонов, В.П.Велихов, В.П.Зин-ченко, В.А.Лекторский, П.Я.Гальперин, А.Р.Лурия, А.Г.Спиркин, Н.И.Чуприкова и др.), можно отнести подходы В.М.Аллахвердова (теоретические и эмпирические исследования сознания), М.М.Бахтина (критика положения о единстве сознания, полифонический подход к проблеме), В.И.Слободчикова и Е.И.Исаева (психологическая антропология сознания), В.А.Лефевра (рефлексивные структуры), Ю.М.Швалба (целеполагающее сознание) и др.

Комплексный подход при желании можно развести с системным подходом (В.А.Барабанщиков, Б.С.Братусь, А.С.Горбатенко, Б.Ф.Ломов и др.).

Определения сознания в отечественной психологии строятся через категории отражения (Б.В.Зейгарник, К.К.Платонов и др.), рефлексии (Е.А.Климов и др.), самосознания (В.В.Столин, И.И.Чеснокова и др.); посредством перечисления определенных признаков сознания (Ю.М.Орлов, Н.И.Чуприкова и др.) и интеграции психических новообразований (Л.И.Божович). Во множестве определений сознания отчасти отражено многообразие функций сознания: познание, отношение, целеполагание, регуляция и т.д. в сложной взаимосвязи субъекта (личности, «Я») и окружающего предметно-социального мира. В существующих определениях сознания не всегда осуществляется соотнесение, разведение или конструирование новых дефиниций сознания, соответствующих логике комплексного (междисциплинарного), либо унитарного подходов.

Различные подходы к определению и описанию уровней сознания представлены в концепциях В.М.Бехтерева, Л.С.Выготского, А.Н.Леонтьева, В.П.Зинченко, Ф.Е.Василюка и др. В последние годы, определенное распространение, находит концепция В.П.Зинченко. Ее схематизация осуществляется В.И.Слободчиковым и Е.И.Исаевым, а также И.В.Петривней, И.В.Тугушевым и С.В.Маньковой.

Вопросы специфики и взаимосвязи понятий «сознание» и «рефлексия» исследуются в комплексной парадигме (экологическое сознание, экономическое сознание, правовое сознание, политическое сознание и т.д., то есть, в явлениях контакта и свободы, в системах связи: «Я и природа», «Я и закон», «Я и политическое устройство общества» и др.), а также в рамках унитарного подхода (этническое, нравственное сознание), т.е. в явлениях контакта и свободы в системах «Я и другие», «Я в своей общности», «Я в себе».

Лингвистическая точка зрения (сознание существует исключительно в словесном материале и языке) амплифицирована в концепции множественности языков сознания, где язык рассматривается как любой способ намеренного обращения одного «существа» к другому (О.А.Донских, В.М.Розин, Д.М.Туллер и др.). Сравниваются контакты взаимодействия, сотрудничества и эмоциональные контакты, как факторы развития речи и сознания (М.И.Лисина). Различаются наглядно-действенная, образная и словесная языковые составляющие сознания (А.Р.Лурия). Выделяются модальные (тактильные, обонятельные, вкусовые, зрительные и т.д.) и внемодальные (пространство, время, социальные объекты) формы; семантика и взаимопроекция, в концепте «семантическое единство субъективного мира» Е.Ю.Артемьевой.

Оппозиция унитарного и комплексного подходов в проблеме языка и сознания снимается семиотическим подходом: язык – любая система знаков (Ю.С.Степанов). Рассматриваются различные семиотические системы (Г.Фреге, А.А.Абрамян, Р.Якобсон, Н.Г.Салмина и др.).

В онтогенетическом плане важной, но малоисследованной категорией общей, и тем более, возрастной психологии является понятие «детское сознание». Важнейшие перемены в сознании ребенка происходят на грани 6-ти летнего возраста, а именно – переход от магического к естественно-научному объяснению мира, разделение физического и психического и др. (Е.В.Субботский). Выявлена предметная специфика осознания в старшем дошкольном возрасте (Н.Г.Салмина). Исследовательское сознание в детском возрасте анализирует А.Н.Поддъяков. Особенности подросткового и юношеского сознания достаточно широко освещены в психологической литературе. Однако, в отличие от проблемы развития психики в онтогенезе, проблема развития сознания в онтогенезе мало концептуализирована после основополагающих работ Б.Г.Ананьева.

Рассмотрение особых состояний сознания, расстройств и нарушений сознания позволяет лучше понять сам феномен человеческого сознания. С классической точки зрения (Б.В.Зейгарник) различные нарушения сознания рассматриваются как нарушения отдельных психических процессов, которые входят в многокомпонентную структуру сознания, либо их комплексов, состояний и личностных проявлений этих состояний (нарушений). Другая точка зрения (Е.А.Климов) рассматривает нарушения как особенность ориентировки (во времени, месте, обстановке и т.д.), включая деперсонализацию и ложные восприятие и воспоминания. Структурный подход в проблеме нарушений сознания фиксирует нарушения в картине сознания связанные с гипертрофией в развитии той или иной образующей сознания. В русле структурного подхода психологические (унитарные) концепции нарушений сознания представлены в работах В.Н.Мясищева, Ф.Е.Василюка и др.

Таким образом, в процессе последовательного структурированного рассмотрения сознание выводится за пределы непроизвольных ограничений частной темы в рамках общей психологии и в широкой совокупности теоретических, прикладных и эмпирических изысканий отечественных психологов различных направлений и школ постреволюционной (после 1917 г) эпохи, обретает свою психологическую предметность, целостность и глубину.



[1] Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ № 00-06-00085а

[2] Pribram K.H. Consciousness Reassessed // Mind and Matter. Vol. 2(1), pp.7-35.

 

Концепции сознания некоторых исследователей

в англоязычной научной литературе

Несколько иная ситуация в спектре подходов и решений проблемы сознания в Западной Европе и США. В отклике на книгу Велманса (Velmans, 2000) (по мнению Земана, одной из лучших, написанных о сознании в последнем десятилетии), рецензент объясняет резко возросший интерес к сознанию в науке тремя взаимосвязанными причинами. Первая связана с существенным прогрессом в развитии нейронауки. Хотя картина еще не полна, нейронные корреляты таких сознаваемых процессов, как зрительное восприятие, эмоции, память начинают проясняться в связи с исследованиями на животных, больных с повреждениями мозга и недавними исследованиями с использованием функционального отображения мозга у здоровых людей. В то же время, «Другая причина связана с тем, что психологи-экспериментаторы преодолели свою нервозность в изучении сознания». Исследование таких феноменов, как слепота, способность некоторых слабовидящих точно угадывать характеристики зрительных стимулов, о которых у них нет сознаваемого зрительного опыта, обещает прояснить различие сознаваемых и несознаваемых процессов мозга.

Третий источник «ветра в парусах исследований сознания» связан с работами в области искусственного интеллекта (Zeman, 2001).

Другие исследователи связывают поворот (возврат) к сознанию развитием и значительным укреплением позиций таких двух важных направлений научного поиска в конце XX в., как когнитивная наука и нейронаука (W.P.Banks, I.Farber, 2003).

Концепция Д.Чалмерса

Широко известный и весьма активный исследователь сознания, Чалмерс (D.Chalmers, 1995) выделяет три раздела, группирующих все множество проблем:

1.           Философия сознания.

2.           Философские теории психических явлений (разум, память и др.).

3.           Наука о сознании.

Классификация Чалмерсa интересна тем, что в ней, помимо качественной характеристики различных разделов (перечень авторов и названия статей), приводятся также количественные данные (численность публикаций по разделам и составляющим разделы рубрикам). Так, количество представленных в разделах материалов, по подсчетам Чалмерса, следующее: первый раздел – 473 статьи; второй раздел – 487 статей; третий раздел – 364 статьи. В каждом разделе статьи также группируются по темам: концепции сознания (27 статей), «объяснительный пробел» (34), материализм и дуализм (30), аргументация от знаний (16), материализм и модальность (атрибуты сознания) (29), метафизика сознания (34), панпсихизм (11), «зомби» как проблема сознания (19), качества сознания (цвет и др.) (39), содержание сознания (20), «репрезентациализм»(18), сознание и «мышление высшего порядка» (23), интроспекция и самосознание (28), единство сознания (11), функции сознания (18), различные философские теории сознания (23).

Второй раздел включает 20 групп тем: «Я» и личностная идентичность» (37 статей), «психология обыденного сознания» (35), «интернализм и экстернализм» (34), «свобода воли» (32), «язык и мышление» (27) и др.

Третий раздел включает 16 групп: нейронаука визуального сознания (24), сознание и нейронаука (34), когнитивные модели сознания (36), неосознаваемое восприятие (18), «имплицитная» память (15) и учение (10), многообразие слепоты и «слепота невнимания» (14), визуальное сознание (8), сознание и психология (24), сознание в истории психологии (30), сознание и время (7), сознание животных (13), сознание и искусственный интеллект (11), сознание и физика (37), феноменология (38) и др.

Несмотря на обилие работ, как заключает Чалмерс, «сознание упорно сопротивляется научным попыткам решения», а «некоторые исследователи приходят к выводу, что проблема не имеет решения» (D.Chalmers, 1995).

Всю проблематику сознания Чалмерс делит на две группы по критерию трудности решения. К первой группе он относит достаточно простые задачи, связанные с проблемой, ко второй – собственно проблему, представляющую большую трудность, и объясняет причины и характер этих трудностей. Следует отметить, что целый ряд «редукционистских» решений Чалмерс относит к ложным решениям и считает, что можно найти «натуралистическое» нередукционистское объяснение сознания, базирующееся на принципах структурной когерентности, организационной инвариантности и двухаспектного рассмотрения информации.

По Чалмерсу «сознание» двусмысленный термин, относящийся к множеству различных феноменов. Каждый из этих феноменов необходимо объяснять. Однако некоторые из них легче поддаются объяснению, чем другие. К легким задачам проблемы сознания Чалмерс относит те, которые поддаются решению стандартными методами когнитивной науки, посредством которых феномен объясняется в понятиях когнитивной логики («вычислений») или нейронных механизмов. Трудные задачи не поддаются решению этими методами.

Легкие задачи проблемы включают, в частности, объяснения таких феноменов, как способность различать, категоризировать и реагировать на внешние стимулы; обобщение информации когнитивного характера; способность сообщать о своих внутренних состояниях; способность фокусировать внимание; намеренный контроль поведения; различие между бодрствованием и сном и др. Все эти феномены связаны с понятием сознания и могут быть успешно объяснены с позиций когнитивной науки и нейронауки.

Реально трудной для объяснения сознания является проблема субъективного опыта, переживания (experience). Когда мы мыслим и воспринимаем – имеет место «шум» (whir) информационного процесса, но также имеет место субъективный аспект – нечто похожее на сознающий организм. Этот субъективный аспект (experience) – различные ощущения, восприятия, эмоции, мысли и т.д. Несомненно, что некоторые организмы – субъекты «experience», но как это осуществляется – вопрос, приводящий в тупик.

Широко принято, что «experience» возникает из физической основы, но у нас нет хорошего объяснения, почему и как это происходит. Почему физические процессы приводят к возникновению богатой внутренней жизни?

Чалмерс предлагает понятийно дифференцировать термины «qualia», «awareness», «consciousexperience» и «consciousness», которым очень сложно найти эквиваленты в русском языке.

Согласно изысканиям Тасси и Мюзет (P.Tassi, A.Muzet, 2001), слово «awareness» из староанглийского близко к «watchfulness», означает осознание определенных объектов, жизненных событий и внутренних (телесных) процессов, в смысле знания о соответствующих явлениях. Тасси и Мюзет, ссылаясь на Босинелли (Bosinelli) выделяют три типа такого осознания (awareness):

(1) феноменальный (субъективный) опыт от объекта;

(2) мета-сознание или осознание осознаваемых явлений;

(3) самосознание как осознание самого себя.

Но в этом случае, на наш взгляд, значение «awareness» сближается со значением «consciousness», которые, как отмечают Тасси и Мюзет, также не дифференцируются в таких латинских языках, как французский, итальянский или испанский.

Чтобы избежать путаницы, считает Чалмерс, нужно сохранить за термином «consciousness» значение феномена (явления), опыта («phenomenaofexperience»); используя менее нагруженный термин «awareness» для более «открытого» (известного, объясненного?) феномена, понимаемого Чалмерсом как функциональность. Однако в большинстве работ разных авторов выделенные понятия используются как синонимы.

Функциональность по Чалмерсу, в конечном счете, сводится к способности к словесному отчету о внутренней информации; восприятию информации из окружения и способности использовать ее для управления поведением, соответствующим способом.

Обсуждая распространенный способ объяснения той или иной функции (механизма), Чалмерс называет его редукционистским. Например, для объяснения учения, необходимо объяснить, как системы поведенческих способностей модифицируются в «свете» информации из окружения и способы, которыми новая информация может быть получена для поддержания адаптации приспособленности действий системы к ее окружению. Если мы показываем, как нейронный или «вычислительный» механизм делает это, то тем самым объясняем учение, то же мы можем сказать для других когнитивных явлений (перцепция, память, язык).

Согласно Чалмерсу, этот тип объяснения не годится для случая сознаваемого опыта. То, что делает трудную проблему трудной, выходит далеко за пределы представления о функциях. Даже в тех случаях, когда мы объясняем действие когнитивных и поведенческих функций в приближении к опыту сознания (перцепция, категоризация, словесный отчет), то все еще остается невыясненный вопрос: «Почему осуществление этих функций сопровождается осознанием?» Простое функциональное объяснение оставляет этот вопрос открытым.

По Чалмерсу ключевой вопрос проблемы сознания, это вопрос о том, почему информационные процессы различения, обобщения и т.д. не свободны от внутренней чувствительности (субъективный опыт, переживание, сознание)? Отсутствие ответа обозначается как «объяснительный пробел» между функциями и опытом сознания; необходим «объяснительный мост», материалы для которого еще предстоит найти. Согласно Чалмерсу, для объяснения сознания необходим новый подход. Обычные объяснительные методы когнитивной науки и нейронауки недостаточны. Из множества исследований по проблеме сознания в рамках когнитивной и нейронауки Чалмерс выделяет работы Crick и Koch (1994, 2004) по «нейробиологической теории сознания». Эта теория основана на эффектах нейронных мозговых осцилляций церебрального кортекса в частотном диапазоне 35-75 гц. Crick и Koch предполагают, что эти осцилляции и есть основа сознания. Но, как отмечает Чалмерс, существует возражение – не являются ли осцилляции имеющими место и в процессах бессознательной переработки информации. В любом случае остается вопрос: «Почему осцилляции вызывают сознание?».

Чалмерс анализирует также когнитивную теорию сознания Baarsa. Но и теория Baarsa, как считает Чалмерс, не объясняет, почему информация из «глобального рабочего пространства» (globalworkspace) сознается.

Аналогичный упрек Чалмерсa к теории «Нейронного Дарвинизма» (NeuralDarwinism) Edelman(a) заключается также в отсутствии ответа на вопрос «почему?».

Модель Dennett(a), теория Jackendoff(a), по мнению Чалмерсa, также не отвечают на этот вопрос.

Последовательно рассматривая различные возможные способы объяснения сознания, используемые в когнитивной науке и в нейронауке (Crick и Koch, Eckhorn, Edelman, Dannet, Jackendoff, Allport, Wilkes, Clark, Hardin) Чалмерс приходит к выводу, что обычное рассмотрение не дает возможности ответить на вопросы «Почему?» и «Как?» в объяснении возникновения сознаваемого опыта. Для ответа на эти вопросы, по мнению Чалмерсa необходим сверх- (экстра-, дополнительный) момент в составной части объяснения. Недостатка в таких сверхмоментах нет. Некоторые полагают, что это «инъекция хаоса» и нелинейная динамика в квантовой механике; другие видят ключ в неалгоритмичных процессах; третьи уповают на будущие открытия в нейрофизиологии.

Оценивая редукционистские методы (методы объяснения высокоуровневых явлений целиком в терминах фундаментальных физических процессов) Чалмерс заключает, что они хорошо работают во многих областях научного знания, т.к. то, что объясняется в этих областях – это структуры и функции, и это вещи такого рода, которые являются следствием физического устройства. Когда они используются для объяснения «надструктурных» и «надфункциональных» образований, то эти методы бессильны для нефизических структур и функций. Чалмерс предлагает следующее нередукционистское объяснение. По аналогии с физической наукой, в которой существует несколько базовых характеристик (масса, пространство, время), не объясняемых более простыми сущностями – и когда физикам не удалось объяснить электромагнитные волны механическими явлениями, они постулировали также электромагнитные явления как фундаментальную характеристику, Чалмерс полагает, что нередукционистская теория принимает сознание в качестве фундаментальной характеристики в известном ряду: масса, заряд, пространство-время окружающего мира.

Известно, что, где фундаментальное свойство, там и фундаментальные законы. Нередукционистская теория сознания дополняет новыми принципами совместимость основных законов природы, тем самым, делая возможным объяснение сознания. Конечно, признает Чалмерс, мы не получаем и в этом случае ответа на вопрос почему. Но это аналогично любой фундаментальной теории. Ничто в физике не говорит о том, почему материя первична, но мы не рассматриваем это как аргумент против теории вещества, которая может объяснить все типы материальных явлений, показывая, как они выводятся из базовых законов. То же может быть для сознаваемого опыта, считает Чалмерс. Такая позиция определяется им как разновидность дуализма. Но это безвредная версия дуализма, всецело совместимая с научным мировоззрением. Такой подход не противоречит физической теории; нам просто необходимы дальнейшие соединительные принципы для объяснения того, как сознание возникает из физических процессов. В такой теории нет ничего мистического. Такую позицию Чалмерс называет «естественным (научным) дуализмом».

Если эта точка зрения верна, то теория сознания должна иметь больше общего с теорией в физике, нежели в биологии. Биологические теории не содержат подобных фундаментальных принципов, поэтому биологическая теория отличается определенной комплексностью и не вполне упорядочена. Физические теории, имея дело с фундаментальными принципами, стремятся к простоте и элегантности. По мнению Чалмерса, теория сознания должна также отличаться простотой, элегантностью и красотой.

Нередукционистская теория сознания включает психофизические принципы, связывающие свойства физических процессов со свойствами психического опыта. Чалмерс рассматривает в качестве таковых следующие:

Принцип структурной когерентности. Это принцип связи (согласованности) между структурой сознания (consciousness) и структурой процессов, находящихся в когнитивном основании субъективного опыта (awareness). Согласно Чалмерсу, содержание «awareness», это содержание прямо доступное (достижимое) и потенциально отчетное (reportable), т.е. осознаваемое в системе, использующей язык. Таким образом, awareness это чисто функциональное понятие, но, тем не менее, оно тесно связано с сознанием. В известных случаях, где мы находим сознание и «awareness» (там, где есть сознаваемый опыт), там и некоторая соответствующая информация в когнитивной системе, которая в распоряжении контроля за поведением и в доступе для отчета. Обратно, когда информация в наличии для отчета и полного контроля, там и соответствующий сознаваемый опыт. Таким образом, имеется прямое соответствие между consciousness и awareness. Это соответствие может быть распространено далее. Центральный факт переживаемого опыта это его сложная (комплексная) структура. Существуют также отношения сходства и различия между переживаниями (тем или иным опытом), и отношения в таких вещах, как относительная интенсивность. Каждый из предметов опыта (experience) может быть частично охарактеризован и разложен на составные части в терминах этих структурных свойств: сходство и различие отношений, воспринимаемое положение, относительная интенсивность, геометрическая структура и т.д. Центральным фактом является также то, что для каждой из этих структурных характеристик существует соответствующая характеристика в информационно-процессуальной структуре «awareness» (а).

Чалмерс рассматривает цветоощущение в качестве примера. Для каждого различия между цветовым опытом есть соответствующее различие в процессе. Различные феноменальные цвета, которые мы ощущаем, формируют комплекс – трехмерное пространство, основанное на различиях по оттенку (цветовой тон), насыщенности и интенсивности. Свойства этого пространства могут быть получены также из информационно-процессуального рассмотрения: проверка визуальных систем показывает, что световые волны различаются и анализируются по трем различным осям, и это и есть трехмерная информация, которая релевантна последующему процессу. Трехмерная структура феноменального цветового пространства, таким образом, прямо соответствует трехмерной структуре визуального awareness. Аналогично для других модальностей.

В общем, любая информация, которая сознательно воспринимается, является также когнитивно представленной.

Принцип структурной когерентности оказался весьма полезным в непрямом объяснении субъективного опыта в терминах физических процессов. Например, мы можем использовать факты о нервных процессах визуальной информации для косвенного объяснения структуры цветового пространства. Этот принцип обеспечивает естественное объяснение многих работ по проблеме сознания.

Принцип организационной стабильности. Этот принцип означает, что любые две системы с одинаковой функциональной организацией будут иметь качественно идентичный опыт (experience). Согласно этому принципу причины появления сознания (experience), не специфический физический продукт системы, а абстрактная модель причинного взаимодействия между компонентами системы. Чалмерс признает, что принцип весьма дискуссионный и использует мысленный эксперимент для доказательства этого принципа.

Двухаспектная теория информации. Два предыдущих принципа не носят базового (основополагающего) характера. Они включают понятия высокого уровня: «awareness» и «organization». Далее необходимы базовые принципы. Основной принцип, который Чалмерс предлагает как центральный, включает понятие информации, понимаемой в смысле Шеннона. Информационное пространство имеет базовую структуру из различных отношений между его элементами, характеризующими пути, по которым различные элементы в пространстве похожи или различны. Информационное пространство это абстрактный объект, но, следуя Шеннону, мы можем рассматривать информацию как физически встроенную, когда имеется пространство различных физических состояний, различие между которыми может передаваться некоторыми причинными путями (causalpathway). Состояние, которое передается можно рассматривать как самоконструирующее в информационном пространстве. Для пояснения Чалмерс заимствует фразу у Bateson (1972) – физическая информация это различие, которое делает различие (adifferencethatmakesadifference). Двухаспектный принцип основан на наблюдении, что существует прямой изоморфизм между определенными физически-встроенными информационными пространствами и определенными феноменальными информационными пространствами. Далее Чалмерс предполагает, что информация имеет два основных аспекта – физический аспект и феноменальный аспект, что объясняет появление психического из физического. Психическое появляется благодаря своему статусу одного из аспектов информации, когда другой аспект обнаруживается встроенным в физический процесс. Автор признает умозрительность (предположительность) предлагаемого принципа и множество нерешенных вопросов в связи с этим.

Отклик на работы Д.Чалмерса

Работы Чалмерсa вызвали многочисленные отклики как критического, так и поддерживающего характера. Так, известный исследователь проблемы Деннет выступил против идеи Чалмерсa «сортировать» проблемы сознания на легкие и трудные, считая, что такой подход уводит внимание исследователей в сторону (D.Dennett, 1996). Против деления проблемы сознания на легкие и трудные выступил также E.J.Lowe, который считает, что это иллюзия думать, что есть легкая проблема, поддающаяся решению использованием вычислительной (когнитивизм) или нейронной парадигм (E.J.Lowe, 1995).

D.Hodgson доказывает, что некоторые легкие проблемы сознания не могут быть решены, пока не решены трудные (D.Hodgson, 1996). Используя систему логически связанных утверждений S.Horst доказывает, что если трудная проблема сознания не может быть решена физикалистски, то и эволюционно она не решается. (S.Horst, 1999).

W.Seager, соглашаясь с Чалмерсом в том, что не видит иного решения проблемы объяснения «как материальные процессы могут порождать сознание», в то же время приходит к выводу, что предположение Чалмерсa о сознании как фундаментальной характеристике мира вызывает у автора ассоциацию с некоторой формой панпсихизма (W.Seager, 1995).

Анализируя трудную проблему (почему физические процессы приводят к осознаваемому феноменальному опыту) E.Mills приходит к выводу, что теоретическое построение Чалмерса не может помочь в ее решении (E.Mills, 1996).

B.Libbet также находит изъяны в теории Чалмерсa и опираясь на собственные экспериментальные исследования мозговых процессов, объясняет сознание как эмерджентное свойство нейронной активности (B.Libbet, 1996).

J.Shear считает, что «трудную проблему» необходимо исследовать также систематически как и явления материи, привлекая, в частности данные соотнесения психического и физического развития в раннем детстве, а также систему представлений Восточной культуры и опыт изучения «чистого сознания» (J.Shear, 1996).

F.J.Varela, подвергая сомнению основное положение Чалмерса, развивает авторский подход, инспирированный стилем феноменологических исследований, названный «нейрофеноменологией» (F.J.Varela, 1996).

T.W.Clark критикует взгляд на сознание как на нечто, сопровождающее или продуцируемое состояниями нейронов, нечто выходящее за пределы функционирования когнитивных процессов, реализуемых в мозге. Такая точка зрения создает, по мнению автора, ситуацию «объяснительной дыры» между функцией и феноменологией, которая не может быть преодолена функциональной теорией психики. Автор рассматривает гипотезу об идентичности субъективного переживания определенной информации, порождаемой контрольно-поведенческой функцией. Эта гипотеза объясняет, как считает T.W.Clark, изоморфизм между структурой переживания и нейронной организацией, обеспечивая естественное объяснение сознания как относительных свойств информационных состояний, а не отдельная онтология феноменальных сущностей (T.W.Clark, 1995).

Концепция М.Велманса

Объединяя множество исследований по проблеме сознания понятием «наука сознания» (TheScienceofConsciousness), Велманс обстоятельно обсуждает вопросы дефиниции и местонахождения сознания. Автор также констатирует наличие множества определений и общеупотребительных терминов «consciousness», «awareness», «consciousawareness» (иногда «phenomenalawareness») как синонимов.

Как отмечает Велманс (M.Velmans, 1996), в некоторых произведениях «сознание» (consciousness) синонимично с «психикой» (mind), что, по мнению автора, слишком расширяет определение сознания, включая в него и бессознательные психические процессы. В других произведениях сознание синонимично с самосознанием (self- consciousness). Такое определение, считает Велманс, слишком узкое, т.к. человек может сознавать также другие вещи (других людей, внешний мир и т.д.) помимо себя.

В споре Дуализм–Редукционизм Велманс занимает особую позицию, развивая собственную теорию «рефлексивного» (reflexiveconsciousness) сознания.

Анализируя позиции дуализма и редукционизма в решении вопроса о локализации сознания, Велманс приходит к выводу, что «классические дуалисты и редукционисты, страстно не соглашаясь по вопросу о том, где оно находится – где-то в мозгу» (M.Velmans, 1996), вполне солидарны в решении вопроса определения и функций сознания.

Velmans считает вполне редукционистским тезис о том, что научные изыскания приведут к открытию нейронной основы сознания и объяснению явлений сознания в терминах нейронауки и, тем самым, будет показано, что сознание – это не более чем состояние мозга. Возражение Велманса состоит в том, что «причины онтологически не идентичны производимым эффектам», что иллюстрируется на примере явлений электричества и магнетизма (движение провода через магнитное поле вызывает электрический ток, текущий по проводу, но это не значит, что электроток онтологически идентичен движению провода; также неверно говорить, если обратить этот эксперимент, что ток, текущий в проводе онтологически идентичен окружаемому провод магнитному полю, возникающему в результате). Следует отметить, что аналогии и метафоры нередко встречаются в работах по сознанию в качестве иллюстраций или аргументов в споре. Так, метафора театра, театральной сцены и высвечиваемой её части (светлое пятно) служит образным выражением содержания когнитивно-нейронаучной концепции сознания Б.Баарса. Для обоснования физикалистской (квантово-механической) модели сознания К.Прибрам использует аналогию с гравитацией («также как гравитация соотносится с материальными телами, так и сознание соотносится с чувствующими телами…, нельзя найти гравитацию внутри вселенной, а сознание внутри мозга… изучая вселенную, можно понять характер гравитационного взаимодействия физических тел, а изучая работу мозга – выявить, как организуется со знание»).

Как отмечает Велманс, почти все теории, рассматривающие отношения «сознание-мозг», полагают, что предшествующие нейронные причины, вызывающие данный сознаваемый опыт, могут быть в принципе найдены, притом, что пока существуют очень разные точки зрения на природу эффекта. Так, «интеракционистский дуализм» допускает два способа причинного взаимодействия сознания с мозгом; эпифеноменализм полагает, что состояния мозга вызывают осознаваемый опыт, но не наоборот; эмерджентный интеракционизм полагает, что сознание появляется из мозговой активности и затем превосходит ту активность, из которой она произошла.

Предполагаемая Велмансом рефлексивная модель (reflexivemodel), как считает автор, также стимулирует научные исследования нейронных и психологических причин сознаваемого опыта, но только с позиций, что ощущение, переживание и т.д. локализуется не в головном мозге, а в точке воздействия (палец или другой участок тела в случае укола булавкой) посредством механизма, названного Велмансом «перцептуальной проекцией» («perceptualprojection»). Для иллюстрации механизма Велманс обращается к примерам фантомной конечности (рука, нога). Автор считает, что «перцептуальная проекция» – общий механизм работы сознания и в других модальностях (слух, зрение).

«Рефлексивная модель» позволяет определить, как сознание относится к мозгу и к физическом

 

Теория Дж.Серла

Известный английский философ Серл, пристально наблюдающий за развитием исследований по проблематике сознания, в одной из своих последних публикаций представил обзор и критический анализ наиболее представительных концепций сознания в современной англо-американской научной литературе (Searl, 1997).

Сам автор, отвергая как материализм, так и дуализм, в решении проблемы сознания придерживается тезиса, что «сознание, это естественный биологический феномен» (Searl, 1997, с.13). Поясняя свою позицию, Серл, в частности, отмечает: «Мы не замечаем естественной, биологической характеристики сознания и других психических феноменов в связи с философской традицией, рассматривающей «психическое» и «физическое» как взаимно исключающие категории. Выход заключается в признании непригодности, как дуализма, так и материализма и принятии сознания как «качественного», субъективного «психического» феномена и, в то же время, естественную часть физического мира» (Searl, 1997, с.14). В этом вопросе Searl предельно последователен, считая, что «мы поймем сознание, когда определим в биологических деталях, как мозг производит его», т.е., «как нейробиологические процессы в мозге вызывают сознание?» (Searl, 1997, с.15). Более того, Серл допускает, что сознание есть обычный биологический феномен, сопоставимый с произрастанием, пищеварением или секрецией желчи (Searl, 1997, с.6).

Биологический подход Серл также иллюстрирует высказыванием Ф.Крика, предполагающего, что «все психические проявления, как-то: радость и печаль, память, чувства, стремления и свобода воли фактически не более чем деятельность необозримого количества ансамблей нейронных сетей и соответствующих молекул» (Searl, 1997, C.21). В этом плане Серл достаточно оптимистичен. Он считает, что необходимы нейробиологические исследования для точного определения микроуровневых мозговых процессов, обеспечивающих качественные состояния сознания и как точно эти состояния отражены в нейробиологических системах. По мнению Серла, это самый важный вопрос в биологических науках (Searl, 1997, с.129).

Что касается определения сознания, то у Серла оно носит двойственный характер. Автор дифференцирует «аналитическое» определение сознания, в котором, главным образом, анализируется сущность феномена, и «общепринятое» определение, апеллирующее к тем состояниям ощущений (чувствительности) и знания об этом (отдавать себе отчет), которые обычно появляются, когда мы пробуждаемся от сна и продолжаются до очередного отхода ко сну или впадаем в кому или умираем, или другими словами, впадаем в бессознательное состояние (Searl, 1997, с.5). Согласно Серлу, сознание как таковое не обязательно включает самосознание (Searl, 1997, с.6), и высшие позвоночные также обладают сознанием (Searl, 1997, с.5).

Всю проблематику сознания Серл разделяет на четыре подгруппы в соответствии с трудностями, возникающими в процессе их решения. Первая группа трудностей связана с той границей между физической реальностью, описываемой средствами науки и психической реальностью души, выходящей за пределы научного метода, которая сложилась благодаря работам Декарта и Галилея еще в XVII в. Этот дуализм психического и материального в то время был полезен для научных исследований, т.к. не противоречил религии. Но дуализм стал препятствием в XX в., т.к. выводит сознание и другие психические феномены за пределы физического мира (Searl, 1997, с.6).

Вторая ошибка связана с привычным заключением, что психика это свойство мозга, качественно отличное от самого мозга. Отсюда дуализм. Ошибка заключается в унификации причинно-следственных связей в одну: если Б происходит вслед за А, то А является причиной Б, что не всегда так (Searl, 1997, с.7).

В третью очередь Серл обращает внимание на множество терминологических обозначений одного и того же понятия (consciousness, awareness, qualia) сознания. Вопреки некоторым другим авторам Серл считает ненужным умножать количество терминов, определяющих сознание, т.к. по его мнению, все они выражают один и тот же феномен сознания как серии качественно определенных состояний. Суть третьей трудности, помимо терминологии, заключается в неясности до сегодняшнего дня того, как вполне наблюдаемый мозг может производить нечто внутреннее, качественно дифференцируемое в различных состояниях сознания, ощущениях и носящих очень «приватный» характер («Моя боль доступна мне определенным качеством переживания, недоступным другому»). Как может этот приватный субъективный качественный феномен быть вызван обычным физическим процессом типа электрохимических вспышек в синапсах нейронов? Существуют качественно-специфические ощущения для каждого типа состояний сознания и существуют разногласия в том, как наши способы видения в форме субъективных ощущений отражают объективную реальность. Некоторые называют это проблемой «qualia» (качественная специфика восприятия мира унифицированными средствами мозга) (Searl, 1997, с.8-9).

Четвертая проблема, это стремление использовать компьютерную метафору, соответствующую мнению многих, что мозг это вычислительное устройство (компьютер), а психика – компьютерная программа. Но любая компьютерная программа, это манипуляция символами, а мы знаем из собственного опыта, что душа (психика) реализует нечто большее, чем манипуляция символами, душа предполагает контекст. Серл выступает против компьютерной (вычислительной) аналогии сознания (Searl, 1997, с.10).

В качестве пояснения Серл неоднократно приводит пример мысленного эксперимента «Китайская комната», в котором убедительно демонстрируется несводимость такого явления сознания, как понимание (семантический процесс), к манипуляции символами, определяемой как синтаксический процесс. Сознание, это эмерджентное свойство мозга, т.е. такое же системное качество, превосходящее сумму элементов системы, как и свойство воды, не сводящееся к свойствам составляющих воду газов водорода и кислорода (Searl, 1997, с.18).

Придерживаясь биологической концепции в объяснении сознания Серл, в то же время резко не приемлет крайний бихевиоризм Деннетовского отношения к сознанию. Деннет единственный из рассмотренных Серлом авторов, кто отрицает существование сознания и объясняющий любой сознаваемый опыт простыми операциями типа счетной машины. (Searl, 1997, с.125). Серл отмечает, что Деннет определяет науку таким образом, который исключает возможность научного изучения субъективности. (Searl, 1997, с.114).

Критикуя Деннета, Серл в качестве одного из аргументов использует уже упоминавшийся мысленный эксперимент «Китайская комната». Суть эксперимента в следующем. Представьте, что Вы не знаете китайского языка и Вас поместили в комнату с большим количеством информации на китайском языке (символы). Вам дают небольшое количество взаимосвязанных китайских символов и правила (программу) действий. Вы можете осуществлять определенные операции с символами согласно программе (правилам) и вернуть результат (ответы на вопросы). Т.е. Вы выступаете в роли компьютера, выполняющего программу ответа на вопросы на китайском, но невозможно утверждать, что Вы понимаете китайские слова (Searl, 1997, с.11).

Серл считает, что наличие программы (алгоритма) перевода с китайского не означает понимания китайского языка, т.к. семантика человеческого знания не свойственна формальным синтаксическим программам компьютера (Searl, 1997, с.127). Автор отвергает бихевиористскую логику Деннета, согласно которой система, которая действует так, как будто имеет психическое состояние, должна обладать психикой. Действительно, если компьютер выполняет определенные интеллектуальные операции, следовательно, компьютер обладает сознанием; т.к. это невозможно, то следует признать, что сознания не существует.

Противоположным полюсом концепции Деннета можно рассматривать теорию Чалмерсa. Однако Серл не менее активно критикует и этот подход, основанный на представлении о том, что сознание является нефизической характеристикой мира (Searl, 1997, с.164). По Чалмерсу, сознание это нечто дополнительное, но не часть физического мира. Если физический мир может быть тем же без участия сознания, то сознание не является частью физического мира (Searl, 1997, с.147). Свое предположение Чалмерс подкрепляет воображаемым экспериментом, в котором система, физически идентичная обычной человеческой вплоть до молекул, за отсутствием лишь состояний сознания, т.е. мир с другими физическими законами, другой мир, в котором законы природы другие, может иметь все физические свойства в целом, но без сознания. Из этого Чалмерс заключает, что сознание не является физическим свойством мира (Searl, 1997, с.148).

Серл считает объяснения Чалмерсa по проблеме сознания абсурдными и самым большим абсурдом идею панпсихизма; главная рекомендация автора – забыть об устаревших картезианских категориях и постоянно напоминать себе, что мозг такой же биологический орган, как и другие, а сознание вполне биологический процесс, как и пищеварение или фотосинтез. В этом Серл усматривает «корректный подход к решению проблемы» (Searl, 1997, с.163).

Серл считает, что Чалмерс использует комбинацию дуализма (физическое и психическое, суть две различные субстанции) и функционализма (психические состояния различных «систем», будь то человек, машина или что-то другое, заключаются в физических функциональных состояниях системы; а функциональные состояния определяются в терминах множества причинных связей).

Серл также подвергает сомнению однозначное соответствие функциональной организации мозга и сознания, т.к. при стабильной функциональной организации могут быть различные проявления сознания и резко критикует широкий информационный подход Чалмерсa к проблеме сознания (Searl, 1997, с.150-151) (Чалмерс выделяет два аспекта информации – физический и феноменальный). Серл не принимает трактовки информации Чалмерсa как предпосылки сознания, апеллируя к примеру с древесными кольцами, которые информируют о возрасте дерева только того, кто способен воспринять эту информацию (Searl, 1997, с.176). По мнению Серла, «Чалмерс пытается превратить сознание в «информацию», которая не имеет специальной связи с мозгом» (Searl, 1997, с.179).

Одинаково отвергая два противоположных концептуальных плана решения проблемы сознания в проектах Деннета и Чалмерса, Серл снова поясняет, что «проблема сознания», это проблема точного объяснения того, как нейробиологические процессы в мозге определяют (cause) (вызывают) наши субъективные состояния сознания (awareness) или чувствительности (sentience); как в деталях (exactly) эти состояния реализуются в мозговых процессах; и каково (exactly) место функций сознания в общей организации функций мозга и всей жизни человека. Серл также считает, что если будет найден ответ на первую часть вопроса, т.е. что является причиной сознания, то ответить на оставшиеся вопросы будет относительно легче (Searl, 1997, с.192). Таким образом, Серл увязывает решение проблемы сознания с дальнейшим развитием нейронауки, т.е. с междисциплинарным подходом. В то же время автор явно симпатизирует исследовательской программе Розенфельда (I.Rozenfield), представляющей образец унитарного подхода. Розенфельд, придавая особое значение связи между сознанием и памятью, вводит понятие «телесный образ». Серл иллюстрирует это понятие реальным экспериментом с читателем (ущипнуть себя в левом предплечье, что естественно вызовет ощущение боли, но в действительности боль появляется в головном мозгу, что очевидным образом доказывают примеры фантомных болей в ампутированных конечностях). Мозг формирует образ тела в целом. И когда мы чувствуем боль или любое другое ощущение в теле, действительное возникновение ощущения реализуется в телесном образе в головном мозге.

Серл поясняет тезис Розенфельда о телесном образе следующим образом: наше ощущение себя в точности такое же ощущение, затрагивающее телесный образ…Розенфельд называет это «само-референцией» («self-reference») всего сознания. Все наши осознаваемые явления, это «само-референция» в том смысле, что они связаны с опытом самоощущения, который есть то же самое, что и телесный образ. Однородность (coherence) сознания во времени и пространстве также связана с телесным опытом посредством телесного образа, а без памяти эта однородность невозможна (Searl, 1997, с.183). Согласно Розенфельду память нельзя понимать как хранилище информации, но как непрерывную активность мозга; память и самоощущение (self) взаимосвязаны и особенно сцеплены с телесным образом.

Серл считает, что предположения Розенфельда о главных основаниях природы сознания, основанные на изучении расстройств сознания, позволяют осуществить наиболее важные применения для будущих исследований, в которых должна доминировать мысль, что опыт нашего собственного тела является главной (центральной) отправной точкой всех форм сознания.

Серл убежден: «теоретическая важность этого утверждения основывается на факте, что любая теория сознания должна принять как факт, что сознание начинается с сознания тела», которое, в свою очередь, взаимосвязано с миром (Searl, 1997, с.184). Не все сознание – сознание о телесном, но все сознание начинается с опыта ощущений тела посредством телесных образов (Searl, 1997, C.185).

предварительные итоги

Подводя предварительный итог обзору работ по проблеме сознания в зарубежной психологии (в приложении приводятся выдержки из книги французского исследователя Г.Эя «Сознание»), отметим наиболее заметные различия в разработке проблемы.

Если в Российской психологии исследовательское внимание концентрируется, главным образом, на вопросах определения и структуры сознания, то в зарубежной науке на, так называемой «трудной проблеме сознания», т.е. на вопросах: «Почему появляется сознание и как оно связано с физическим миром?» (B.Baars, D.ChalmersD.Dennett, J.Searle, J.Shear, F.Varela, M.Velmans и др), достаточно проработанных в Российской психологии с философских позиций диалектического и исторического материализма. Вместе с тем, следует отметить, что словосочетание «Российская психология» концептуально неоднородно в пространственно-временном отношении. Дореволюционный, советский и постсоветский периоды, существенно отличаясь по территориально-политическому и социально-экономическому устройству государства, конечно, сказались на тенденциях развития психологической науки в России, особенно значительно, в связи с идеологическим диктатом, в советский период, который характеризуется, тем не менее, и значительными достижениями в теоретической психологии. И хотя, в ретроспективном плане важно учитывать каким было, по выражению В.П.Зинченко, «сознание психологов» советской эпохи («кто за совесть, а кто за страх» исповедовал марксистскую философию. См. В.П.Зинченко «Мысль и слово Густава Шпета». – М.: 2000,. с.128), в проспективной оценке можно констатировать, что общими усилиями была выстроена достаточно стройная система научных психологических знаний, которой органично предшествовали многие работы дореволюционного периода, а перестроечное брожение мало, что изменило за исключением устраненного изобилия ссылок и цитат из классиков марксизма-ленинизма.

Можно сожалеть, критически относится или даже отвергать философскую диалектико-материалистическую основу отечественной психологии, но невозможно не признать как исторический факт, что именно эта методология определила лицо Российской психологии. Поэтому изменения, совершенствование, развитие – вполне возможны и корректны, но категорический отказ равносилен потере лица. Кроме того, нельзя не отметить и плюсы, связанные с избранной методологией. Это, в частности, снятие проблемы Декаровского дуализма или различного рода редукционизма в объяснении сознания. Что касается полного решения проблемы взаимосвязи телесного и психического (body-mind), или более широко, материального и идеального (психического, сознательного), т.е. ответа на вопросы, почему и как сознание возникает и взаимодействует с мозговыми, нейрофизиологическими процессами, то развитие унитарного и междисциплинарного подходов будет способствовать встречному движению в решении проблемы. (Акопов, 2002). Вместе с тем, очень важно анализируя и учитывая зарубежный опыт современных исследований сознания, переосмыслить целый ряд психологических работ дореволюционного периода. В рассматриваемом контексте (в частности по работам Чалмерса) большой интерес представляют ранние работы В.М.Бехтерева. Весьма актуальными представляются и работы школы Выготского по культурно-исторической психологии, высшим психическим функциям, социальной детерминации психики в новом оформлении проблемы сознания и определении подходов к ее решению; работы по социальной антропологии и кросскультурным исследованиям совершенно не представлены в зарубежных концепциях, что, в частности, отмечается в обстоятельном обзоре четырех туксоновский конференций по проблеме сознания (1994 – 2004 гг. http://www.consciousness.arizona.edu/) (Whitehead).

В целом определяя состояние зарубежных исследований по проблеме сознания, можно констатировать, что сформировано общее проблемное поле со множеством активных участников, представляющих различные центры изучения сознания (Центр изучения сознания, Туксон, Аризона, США и др.), периодически встречающихся на симпозиумах, научных форумах и конференциях по данной проблеме (10-ая ежегодная конференция Ассоциации научного изучения сознания ASSC, Oxford и др.). Другим важным моментом является существование ряда периодических журналов по проблеме сознания («Science & Consciousness», «JournalofConsciousnessStudies»).

Вместе с тем, само пространство исследований еще не приобрело общепринятой структуры не просто взаимосвязанных областей, но и органично взаимообусловленных. По количеству исследований наиболее представлены нейронаучная, феноменологическая и когнитивная области, значительно менее – области, связанные с исследованиями по искусственному интеллекту, нарушениям и расстройствам сознания и др. Интегративные теории носят либо глобалистический (космический) характер (K.Wilber), либо арифметически объединяют различные языки, фактологию, закономерности в едином описании, как, например, в теории «глобального рабочего пространства» Б.Баарса (B.Baars), моделирующей когнитивные функции в нейробиологических структурах. Отдельного обсуждения заслуживает вопрос об использовании метафор и метафорического мышления в исследованиях сознания. На этом акцентирует внимание и автор концепции «Глобального рабочего пространства», опирающийся на метафору Театра в работе мозга и прожектора (светлого пятна) в проявлениях сознания. Встречаются крайние точки зрения от традиционного феноменологизма до рудиментарного биологизма. В то же время крайне мало социологических и культурно-исторических работ по данной проблеме. Отдельного «упрека» заслуживает психотерапевтическая «лакуна» как в проблемном поле, так и в пространстве исследований, за исключением психоанализа, представленного скорее в своем теоретико-методо-логическом аспекте. Современные психопрактики и психотехнологии, в том числе и манипулятивного характера, психотерапевтичнеские системы (гештальттерапия, психосинтез и др.) могли бы, на наш взгляд, в случае их теоретического осмысления в контексте проблемы сознания, определить дополнительные ресурсы ее решения.

Обращаясь к отечественным исследованиям по проблеме сознания и выделяя наиболее основательно проработанные – психосемантическую концепцию В.Ф.Петренко и психологику В.М.Аллахвердова, обнаруживаем также существенные различия в языке (понятийный аппарат), привлекаемой фактологии, выявленных законах и закономерностях. Можно ли предположить на основании этих различий, что концепции В.Ф.Петренко и В.М.Аллах-вердова моделируют различные реальности сознания, семантическую в одном случае и логическую в другом, также как биологическую с точки зрения Серла и рефлексивную у М.Велманса? В любом случае, если мы понимает о чем идет речь, то включение фактора коммуникации может обеспечить обретение «реципиентом» того же смысла (эмоционально-действенная составляющая научного познания), что и у «коммуникатора» (автора). В таком случае это будет совместное знание и соответствующее осознание реальности. В противном случае реальность, переживаемая индивидом, не вполне осознана и он, возможно, находится на пути конструирования своей модели, что вполне соответствует включению второго фактора – свободы в выборе, в творчестве (продуктивное мышление), созидании (нешаблонное конструирование).

 

Литература

Акопов Г.В. Формирование – развитие – созидание: смена парадигм в постсоветской психологии. Ежегодник Рос. Психол. общества «Антология современной психологии конца XX века». По мат-м конф. «Психология созидания». Т.7, вып. 3. – Казань, 2001.

Акопов Г.В. Проблема сознания в психологии. Отечественная платформа. – Самара, 2002.

Акопов Г.В. Российское сознание. Историко-психологические очерки (Издание 2-е исправленное и дополненное). – Самара, 2002.

Акопов Г.В. Сознание и его определения в психологии // «Известия Самарского научного центра Российской академии наук». Спец.выпуск «Актуальные проблемы психологии. Самарский регион». – Самара, 2002. С.7-19.

Акопов Г.В. Проблема сознания в зарубежной психологии: последняя четверть XX века // «Известия Самарского научного центра Российской академии наук». Спец. выпуск «Актуальные проблемы психологии Самарский регион». – Самара, 2003. С.36-50.

Акопов Г.В. Сознание как проблема и ее интегрирующая роль в отечественной психологии // Ежегодник российского психологического общества. Материалы III Всероссийского съезда психологов. – СПб., 2003. С.49-53.

Акопов Г.В. Отечественные и зарубежные исследования по психологии сознания // Известия Самарского научного центра РАН. Спец. выпуск «Актуальные проблемы психологии. Поволжье (Средняя Волга)». – Самара, 2004. С.5-12.

Акопов Г.В. Проблема сознания в российской психологии: Учеб.пособие. – М.: Издательство Московского психолого-социального института. – Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2004. (Серия «Библиотека психолога»).

Зинченко В.П. «Мысль и слово Густава Шпета» – М., 2000. С. 128.

Поляков С.Э. Мифы и реальность современной психологии. – М., 2004.

Российское сознание: Психология, феноменология, культура: Межвузовский сборник научных работ / Отв.ред. В.А.Шкуратов. – Самара, Изд-во СамГПИ. 1994.

Швалб Ю.М. Целеполагающее сознание (психологические модели и исследования). – Киев, 2003.

Banks W.P., Farber I. (2003). Consciousness. In Handbook of psychology / Irving B. Weiner, editor-in-chief. v. 4. Experimental psychology / edited by Alice F. Healy, Robert W. Proctor (John Wiley & Sons, Inc., Hoboken, New Jersey), pp. 3-31.

Chalmers, D.J. (1995). 'Facing up to the problem of consciousness', JCS, 2 (3), pp. 200-19.

Clark, T.W. (1995). Funchion and Phenomenology: closing the explanatory gap. JCS, 2(3), pp.241-55.

Crick F., Koch C. (1994). Some further ideas regarding the neuronal basis of awareness. In C.Koch & J.L.Davis (Eds.), Largescale neuronal theories of the brain. Cambridge, MA: MIT Press.

Crick F., Koch C., Kreiman G., Freid I. (2004). Consciousness and Neurosurgery. Neurosurgery, Vol. 55, № 2, pp. 273-282.

Dennett D.C. (1996). Facing backwards on the problem of consciousness. The Journal of Consciousness Studies, Vol. 3, № l, pp. 4-6.

Dennett D.C. (1996). Kinds of Minds: toward an understanding of consciousness. - New York: Basic Books.

Hodgson D. (1996). The easy problems ain’t so easy. JCS, 3(1). pp. 69-75.

Horst S. (1999). Evolutionary explanation and the Hard problem of consciousness. The Journal of Consciousness Studies, 6(1). pp. 39-48.

Libbet B. (1996). Solutions to the problem of consciousness. JCS, 3(1). pp. 33-35.

Lowe E.J. (1995). There are no easy problems of consciousness. JCS, 2(3). pp. 266-71.

Mills E. (1996). Giving up on the hard problem of consciousness. JCS, 3(1). pp. 26-32.

Seager W. (1995). Consciousness, information and panpsychism. JCS, 2(3). pp. 272-88.

Searle J.R. (1997). The Mystery of Consciousness. Granta Books, London.

Shear J. (1996). ‘The hard problem: Closing the empirical gap’, JCS, 3 (1). pp.54-68.

Tassi P., Muzet A. (2001). Defining the states of consciousness. In Neiroscience and Biobehavioral Reviews, Vol. 25. pp. 175-191.

Varela F.J. (1996). Neurophenomenology: A Methodological Remedy for the Hard Problem. JCS, 3(4). pp. 330-49.

Velmans M. (1993). ‘A reflexive science of consciousness, in Experimental and theoretical studies of consciousness’, Ciba Foundation Symposium №176, Wiley, Chichester.

Velmans M. (1996). ‘An introduction to the science of consciousness’, in M.Velmans (ed.) The Science of Consciousness: Psychological, Neuropsychological and Clinical Reviews. – London: Routledge.

Velmans M. (2000). Understanding consciousness. London: Ronledge. pp.308.

Zeman A., (2001). The paradox of consciousness. Lanset, Vol. 357, Issue 9249. p.77.

 

КАТЕГОРИЯ СОЗНАНИЯ В ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ

ИДЕЯХ П. Д. УСПЕНСКОГО

М.М.Анисимова

Волго-Вятская академия государственной службы

 

Отличительной чертой современного этапа развития научного знания является его стремление к интеграции, созданию междисциплинарной методологии в теории познания. Учёт собственно человеческого (психологического) аспекта при построении познавательных моделей крайне необходим, ибо сама логика развития всей системы научного знания приводит к тому, что в ней существенно изменяется положение и роль психологической науки и особенно истории психологии. Она становится важным звеном, связующим целый ряд различных областей научного знания, в определенном аспекте синтезируя их достижения. В то же время внутри самой психологии нет единства. Взгляды на то, какой должна быть научная психология, существенно различаются. Напрямую это затрагивает и историю психологии, так как «история психологии – история поисков предмета психологии» (Мазилов, 2006). Стремление к целостному подходу к человеку как чрезвычайно сложной, открытой, многоуровневой, самоорганизующейся системе невольно заставляет историков обратиться к единым и цельным представлениям о человеке, бытовавшим до середины XIX века и разрушенным в ходе процесса дифференциации наук. Господствовавшая в науке XX века попытка свести человека к низшему уровню материи особенно пагубно сказалась на психологии, которая, как пишет Кен Уилбер, «сначала потеряла свой дух, затем свою душу, затем свой разум и свелась к изучению только лишь эмпирического поведения и телесных впечатлений» (в кн. «Пути за пределы «эго», 1996). Новое понимание реальности, вытекающее из современной физики, являясь холистическим и экологическим видением, совпадает с пониманием реальности в духовных традициях, роль которых на сегодняшний день безмерно возрастает. Все большее число ученых убеждается, что сознание не просто продукт физиологических процессов мозга, а часть космического разума, который пронизывает собой все мироздание. И мы не просто биологические механизмы или высокоразвитые животные, а поля сознания, у которых нет границ, и которые простираются за пределы пространства и времени. Новейшие научные достижения – теория Хаоса и фрактальность мироздания – четко объясняют и доказывают взаимосвязь человека и Космоса. Мировые проблемы – это глобальные симптомы состояния мира, отражающие состояние нашей психики. Если рассматривать психотерапию как экспериментальное поле расширения сознания и личностного роста индивида, то в ней «отсутствует восприятие целостной картины психической реальности, которая проявлена на всех уровнях – от биологического до духовного» (Козлов, 2005). В истории психологической мысли имеется подобный опыт представленный в трудах русского учёного начала века Петра Демьяновича Успенского (1878-1947). Его взгляды во многом опередили современные тенденции развития научного знания, но по идеологическим причинам оставались мало известными у нас в России. Они являются одним из удачных примеров многоуровнего синтеза знаний о человеке. В трудах Успенского прослеживается тесная взаимосвязь разных форм общественного сознания, органическое взаимопроникновение религиозной, философской, художественно-этической и научной мысли. Это не только расширяет источниковую базу и проблемное поле психологической науки, но и даёт возможность рассмотреть с единых позиций целый ряд казалось бы разнородных проблем, в том числе весьма далёких от тех, с которыми имеет дело традиционная наука, издревле волновавших лучшие умы человечества.

Идеи П.Д.Успенского невозможно ограничить рамками какой-либо науки, страны или даже культурно-исторической эпохи. Они тянут за собой целый шлейф образов культуры, резонируют со старыми и придают новые смыслы давним представлениям, идеям и символам, внося в них рациональное истолкование. В работах Успенского первой половины ХХ века обозначены реалии, характерные для новых тенденций современной науки в целом и психологии в частности: «рассмотрения научной мысли в контексте социально-культурных процессов, возрастания роли субъектной составляющей познавательной деятельности как основания интеграции разных областей знания в целостном изучении человека» (Кольцова, 2004). Этот междисциплинарный и межсистемный подход к человеку определил центральное место психологии в творчестве учёного. Психология, по Успенскому, есть исследование принципов, законов и фактов возможной эволюции человека. Все психологические доктрины, которые существовали открыто, в том числе философия, религия, все формы искусства, и тайно (мистерии и такие символические учения, как астрология, алхимия, магия, масонство, оккультизм, теософия и др.) он подразделил на две главные категории. Первая – системы, изучающие человека таким, каким они его видят, либо таким, каким он им представляется. Именно к этой категории относилось и продолжает относиться всё, что принято считать научной психологией. Вторая – системы, которые изучают человека с точки зрения его возможной эволюции. Согласно определению научных эволюционных теорий, приведенному в философском словаре (2001), психологии Успенский отводит центральное место среди систем, изучающих трансформационные эволюционные процессы применительно к человеку в целом, что соответствует описанию эволюционной теории, как учения об «универсальных эволюционных силах, механизмах и законах» изменения природных и социальных систем. Таким образом, с начала ХХ века П.Д.Успенский не просто занимается изучением эволюции и самоорганизации человека, но и делает это предметом психологической науки.

На нынешнем этапе своего развития человек как часть органической жизни Земли остаётся таким, каким его создала природа. С этой точки зрения, человек, каким мы его знаем на нынешнем этапе своего развития, является конечным продуктом автоматической эволюции природы «инволюции», то есть воплощением максимальной механистичности. Но с человека же начинается сознательная эволюция. И если неосознанная эволюция (инволюция) – явление коллективное, то с момента появления сознания человека она может быть только индивидуальной. То есть она существует как настоятельная необходимость, как потенциальная возможность, но выбор принадлежит каждому отдельному человеку. Эволюция человека – развитие определённых внутренних качеств и черт, которые без усилия со стороны человека обычно остаются неразвитыми и не в состоянии развиться сами по себе. По Успенскому, эволюция человека – это эволюция его сознания, которое не может эволюционировать бессознательно. Перемены в человеке начинаются с изменения в понимании смысла сознания и обретения умения управлять им. В обыденном языке слово «сознание» используется чаще всего как эквивалент слову «интеллект», в смысле «умственной активности». «В действительности же сознание есть частный вид осознания в человеке, не зависящий от активности мозга. Это прежде всего осознание самого себя, того, кто ты есть, где находишься, а затем, что ты знаешь, чего не знаешь» (Успенский, 1995). П.Д.Успенский считает, что необходимо различать сознание от возможности сознания. Сознание – это качество постоянно меняющееся и имеющее разные степени и уровни. Как сознание, так и его разные уровни необходимо понять в самом себе посредством ощущения. Иллюзию непрерывного сознания в человеке создаёт память. Но из всех проявлений сознания человек запоминает только высшие моменты сознания, которые и создают память. Что бы ни понималось под словом «сознание», в человеке оно никогда не остаётся в одном и том же состоянии.

Некоторые современные П.Д.Успенскому психологические школы отрицали сознание и даже необходимость в таком термине. Другие говорили о состояниях сознания, имея в виду мысли, чувства, ощущения и двигательные импульсы. Успенский считал фундаментальной ошибкой смешение сознания с психическими функциями. Современная Успенскому научная мысль чаще всего придерживалась старого представления, согласно которому, у сознания нет степеней.

П.Д.Успенский выделяет видимые и наблюдаемые каждым у себя следующие степени сознания. Во-первых, это длительность, то есть, как долго человек владеет сознанием. Во-вторых, частота появления, как часто человек бывает в сознании. В-третьих, протяженность и глубина проникновения в то, что осознает. Этот показатель может значительно измениться по мере развития человека.

П.Д.Успенский выделят четыре возможных состояния сознания человека: сон, бодрствование, самосознание и объективное сознание. В действительности обыкновенный человек живет только в первых двух состояниях. Одну часть своей жизни он проводит во сне, другую в состоянии бодрствования, хотя оно очень мало отличается от сна. У человека могут появиться вспышки и двух других состояний, но он не способен их понять и судит о них с точки зрения тех состояний, которые ему привычней. Два обычных, то есть низших состояния сознания – это, во-первых, сон – пассивное состояние, в котором человек проводит треть, а очень часто и половину своей жизни. Затем человек просыпается. Это второе состояние сознания, в котором люди проводят остальную часть своей жизни. На первый взгляд, проснувшись, люди переходят в совершенно иное состояние сознания: могут двигаться, разговаривать с другими людьми, заниматься политикой, вести войны, размышлять о возвышенном и т.п. Люди полагают это состояние сознания активным, называют его «ясным сознанием», «бодрственным состоянием сознания». В нем, с точки зрения рассудка, человек оказывается в лучшем положении по сравнению с тем, когда он спит. Он отгорожен от реального и замкнут в своем субъективном мире «нравится – не нравится», «хочу – не хочу», то есть он думает о чем-то, что оно ему нравится, а о другом, что оно ему не нравится; он считает, что желает чего-то, а другого – не желает. Он не видит реального мира. То, что он называет «ясным сознанием», есть сон – и сон гораздо более опасный, чем ночной, когда он спит в постели. Пребывая таким, «каким его создала природа, каким он устроен, человек может быть самосознающим существом. Таким он создан, таким рожден. Но он рожден среди спящих; и, находясь среди них, он, разумеется, засыпает как раз в тот момент, когда должен был бы начать сознавать себя» (Успенский, 1992). Все способствует этому: подражание ребенка взрослым, намеренные и ненамеренные внушения, то, что называется «воспитанием». Любую попытку ребенка пробудиться немедленно пресекают – это неизбежно. А для того чтобы пробудиться позднее, когда накопились тысячи привычек, вызывающих сон, требуются колоссальные усилия; необходима также и посторонняя помощь, а это случается очень редко. В большинстве случаев человек еще ребенком утрачивает возможность пробудиться. Он проводит всю жизнь во сне и во сне умирает. Многие люди умирают задолго до своей физической смерти. В результате тщательной теоретической и экспериментальной работы Успенский пришел к выводу, что: «бодрствование и сон – это вовсе не два состояния, которые следуют друг за другом, сменяют друг друга; сами эти названия неверны. Эти два состояния – не сон и бодрствование; их правильнее назвать сон и сон в бодрственном состоянии. Это значит, что, когда мы пробуждаемся, сон не исчезает, но к нему присоединяется бодрственное состояние, которое заглушает голоса снов и делает образы сновидений невидимыми» (Успенский, 1993).

Самосознание, или сознание своего бытия, П.Д.Успенский относит к третьему состоянию сознания, когда человек считает себя сознательным существом, управляющим собственной жизнью уже по праву рождения, как бы от природы. Факты, которые этому противоречат, он считает временными и надеется, что они переменятся сами собой. Особенность этого состояния Успенский усматривает в том, что самосознание человек себе приписывает, хотя на самом деле может осознавать самого себя только в очень коротких вспышках самосознания. Эти вспышки возникают в исключительные и самые обычные моменты жизни. Но в привычном, или «нормальном» состоянии человек не контролирует их. Эти моменты оставляют яркие воспоминания об обстоятельствах, сопутствовавших им, но они случайны для нас. Они приходят и уходят сами собой, находясь под контролем наших обстоятельств, случайных ассоциаций или эмоциональных воспоминаний. Третье состояние сознания можно делать более или менее постоянным при помощи особой тренировки. Это естественное право человека в его нынешнем состоянии, и если человек не обладает им, то лишь из-за неправильных условий своей жизни.

Четвертое состояние сознания П.Д.Успенский называет «объективным состоянием сознания». «Мистические состояния» и тому подобное он относил к неправильным определениям, однако полагал, что в тех случаях, когда они не обман или имитация, это проблески так называемого объективного состояния сознания, в котором человек получает подлинное, объективное знание, может видеть вещи такими, каковы они есть. Если обычного человека, пишет Успенский, искусственно привести в состояние объективного сознания и потом возвратить в обычное состояние сознания, он ничего не запомнит и подумает, что терял сознание. Успенский допускал, что в состоянии самосознания у человека могут быть вспышки объективного сознания, и в этом состоянии он способен их запомнить. Однако единственный правильный путь к объективному сознанию проходит через развитие самосознания. Это результат внутреннего роста, длительной и трудной работы над собой.

Два высших состояния сознания – самосознание и объективное сознание – П.Д.Успенский связывал с функционированием в человеке высших центров, считая, что эти центры находятся внутри нас, вполне развиты и все время работают, однако их работа не достигает нашего обычного сознания. В сознании спящего его иллюзии смешаны с реальным. Он живёт в субъективном мире и не способен покинуть его пределы. Именно в этом заключается причина, почему человек не способен воспользоваться всеми силами, которыми владеет, почему всегда живёт только в малой частице самого себя.

В каждом из четырех состояний сознания человек может иметь различные особенности функционирования психики. Таким образом, подтверждается тезис интегративной психологии: сознание «является интегрирующей открытой системой, позволяющей различные области психического объединять в целостные смысловые пространства» (Козлов, 2005). Так идеи П.Д.Успенского, высказанные им в прошлом веке, обретают сегодня новое звучание, оставаясь необычайно эвристичными в научном поиске.

 

Литература

Козлов В.В. Психотехнологии изменённых состояний сознания. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Изд-во Института психотерапии, 2005.

Кольцова В.А. Теоретико-методологические основы истории психологии. – М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2004.

Мазилов В.А. О предмете психологии. Методология и история психологии. М., 2006. С.55-72.

Пути за пределы «эго» / Под ред. Роджера Уолша и Френсис Воон. / Пер. с англ. – М.: Изд-во Трансперсонального Института, 1996.

Успенский П.Д. В поисках чудесного / Пер. с англ. – СПб.: Издательство Чернышева, 1992.

Успенский П.Д. Новая модель Вселенной. / Пер с англ. – СПб.: Издательство Чернышева, 1993.

Успенский П.Д. Психология возможной эволюции человека; Космология возможной эволюции человека. / Пер. с англ. – СПб.: АО «Комплект», 1995.

 

К истории разработки проблемы сознания в трудах

Е.В. Шороховой (К 85-летию со дня рождения)

Т.И.Артемьева

Институт психологии РАН, г. Москва

 

Рефлексия знаний прошлого отечественной науки выступает необходимым условием разработки любых проблем на современном этапе. Это неоспоримое требование предъявляется к любому исследованию, оно должно быть реализовано, как в общей психологии, так и в истории психологии. Другими словами, анализ той или иной проблемы в историческом аспекте предшествует ее актуальной разработке.

Проблема сознания всегда занимала центральное место в системе психологического знания, как отечественного, так и зарубежного. В науке она первоначально изучалась в русле философии и естествознания, откуда позже была эксплицирована в область психологии. В истории отечественной психологии разработка этой проблемы осуществлялась в трудах выдающихся психологов Б.Г.Ананьева, А.Н.Леонтьева, К.К.Платонова, С.Л.Рубинштейна и других. Весомый вклад в историко-теоретическое осмысление проблемы сознания внесла Екатерина Васильевна Шорохова (1922–2004).

В фундаментальной работе Е.В.Шороховой «Проблема сознания в философии и естествознании» (1961) рассмотрены разные аспекты этой проблемы: биологические предпосылки возникновения сознания, его физиологические основы, соотношение сознательного и бессознательного, место сознания в психической деятельности человека.

Анализируя проблему сознания, Е.В.Шорохова уделяет большое внимание рассмотрению истории ее разработки, тем представлениям, которые были сформулированы в работах известных зарубежных (В.Вундт, И.Гербарт, Р.Декарт, Д.Локк, Д.Юм, З.Фрейд и др.) и отечественных (Б.Г.Ананьев, П.К.Анохин, Н.Н.Ладыгина-Котс, А.Н.Леонтьев, С.Л.Рубинштейн, И.М.Сеченов и др.) ученых прошлого.

Обобщая различные точки зрения на соотношение сознания с другими психическими процессами, она пишет о том, что одни ученые сущность сознания, которая проявляется в своих состояниях, сводили к тому, что сознание дано определенному субъекту. Им противостояла, например, точка зрения П.Наторпа, согласно которой в сознании выделяется три стороны: то, что сознается – содержание сознания; некто, кто сознает, т. е., по существу, это Я, и отношение между ними – между Я и содержанием сознания. Общий вывод, сделанный Шороховой, состоит в следующем: в буржуазных концепциях основой определения сознания выступало понимание субстанционального характера психического; сознание анализировалось как замкнутая в себе сущность в его отрыве от внешнего мира и деятельности мозга.

Этим взглядам Е.В.Шорохова противопоставляет другой – материалистический – взгляд на сознание, согласно которому сущность сознания раскрывается не изнутри самого сознания или из его соотношения с другими психическими явлениями и внешним миром, а из связи сознания с внешним миром, определяется как результат взаимодействия субъекта с объективной действительностью. Данные концептуальные положения подтверждаются результатами исследований отечественных ученых в области изучения сознания. В этом контексте, в частности, подробно анализируются взгляды И.М.Сеченова, его характеристика природы, сущности и функций психического, вскрываемая им роль различных психических явлений – ощущений, памяти, восприятия, представлений, мышления (суждений и умозаключений) – в формировании и функционировании сознания человека. Вместе с тем подвергаются критике теории перцепции и апперцепции Г.Лейбница, И.Канта, В.Вундта.

Большое внимание Е.В.Шорохова уделяет рассмотрению проблемы соотношения сознания и деятельности. При этом она подчеркивает, что этот вопрос «является одним из коренных вопросов в системе психологических знаний, одним из краеугольных камней психологической теории» (Шорохова, 1961, с.249). Убедительным подтверждением этого являются дискуссии по этой проблеме, проводившиеся в отечественной науке. Опираясь на материалистические позиции в науке, Е.В.Шорохова подвергает критике точку зрения о том, что, якобы, сознание и деятельность не связаны друг с другом и обосновывает регулирующую функцию сознания. Она отмечает, что «только высшая форма отражения действительности – сознание – дает человеку возможность подчинить свои действия возникающим в его голове представлениям и понятиям, а также действовать мысленно, “в уме”. Этим и определяется та специфическая роль, которую играет сознание в деятельности человек…Будучи отражением действительности, оно играет важную роль в регулировании той самой деятельности, продуктом которой является. Сознание выступает как средство, направляющее деятельность на достижение определенных целей» (с.254-255).

Регулирующая роль сознания проявляется при анализе таких  процессов, как волевые, эмоциональные, выступающих в качестве индивидуализирующих деятельность человека. Е.В.Шорохова раскрывает диалектику взаимоотношения сознания и деятельности: не только сознание влияет на деятельность, но и деятельность воздействует на формирование сознания.

Важный является и другая проблема – «сознание и переживание», анализ которой в краткой форме сделан Е.В.Шороховой. Она делает вывод, что переживание, как и знание, являясь стороной сознания, неразрывно связано с ним. «У реального человека нет только знаний или только переживаний…Раскрытие объективного предмета переживания означает вместе с тем осознание и самого переживания» (с.258). Причем подчеркивается, что в переживание всегда включено знание, которое является отражением внешнего воздействия, переживаемого человеком.

Проблема самосознания как вида сознания занимала существенное место в исследованиях, как зарубежных философов, так и отечественных. И особое место в этой проблеме имеет вопрос о сущности «Я». Наличие и реальность этого феномена, признавались как идеалистами, так и материалистами. При этом автор ссылается на точку зрения А.И.Герцена, который, будучи представителем «западников» в русской философии и занимаясь изучением личности, также уделял внимание этой проблеме как значимой. Он писал своему сыну: «Человек, лишь только начинает взвешивать свои поступки, сознает, что он действует по собственному желанию. Он заключает отсюда о самопроизвольности своих поступков – забывая, что само сознание представляет равнодействующую длинного ряда антицедентов. Он подмечает цельность своего