Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Посещения и просмотры:

Яндекс.Метрика

Всего просмотров:

2987

(с 01.04.17 по 28.11.17)

За последнюю неделю: 114

 

Теоретико-методологические
проблемы сознания



Г.В. Акопов (Самара)

Сознание человека в глобализирующемся мире

В последние годы масштабы развития научного знания, охватывающего не только информационное содержание объектов в глобальном мире (отдалённая и близкая вселенная, космос, земной шар в целом, человечество как глобальная общность), но и технологическое содержание (универсализация) экономических, политических, правовых, социальных и т.д. процессов обусловили серьёзный интерес к проблемам глобалистики (область знаний) и глобализации, как системе все большего распространения и универсализации различных технологий как технико-экономического, так и социально-полити­ческого характера. В диахроническом плане глобальные процессы разного типа, вероятно, соответствуют «осевому времени» (К. Ясперс).

Современная глобализация выражается не только во все более широком овладении пространством (земным, водным, воздушным, космическим), во всеохватной технологизации и универсализации экономической, социальной и культурной жизни, но и в техническом, программном оформлении доступа к фиксированным временным отрезкам событий прошлого или будущего (аудио-видео архивирование, развитие долгосрочных проектов и др.).

Противоречивость последствий глобализации не требует специальных доказательств: финансово-экономические взаимосвязи различных стран и регионов позволяют уменьшать производственные затраты, выравнивать качество жизни и т.д., но вместе с тем кризис, возникающий в одной стране, немедленно распространяется на все другие. Глобализация средств связи и универсализация информационно-коммуникационных систем делает доступной большие объемы информации, но информационная совокупность при этом оказывается хаотичной и обезличенной.

Глобальные технологии позволяют обеспечивать удовлетворение массового спроса и повышение его уровня, провоцируя вместе с тем создание и производство излишних, квазипотребительских объектов. Целый ряд негативных психологических последствий глобализации как «растущей взаимозависимости всех компонентов мирового сообщества» отмечает А.Л. Свенцицкий (Свенцицкий 2007). В контексте организационных изменений (трудовая занятость) это, в частности, утрата идентичности, устойчивость которой ранее была обусловлена ограниченной территориальной локализацией компании работодателя и непосредственным взаимодействием с менеджментом организации. Последний в условиях глобализации становится все более опосредованным и жестко регламентированным. А.Л. Свенцицкий отмечает также стресс неопределённости, сопротивление или отвержение новых организационных целей, «перенос» беспокойства, тревоги в семейные отношения и другие последствия глобализации как фактора изменения служебных отношений.

Динамика событий, скорость технических, экономических, социальных, организационных изменений становится столь высокой, что впору говорить о «динамическом стрессе» или стрессе непреодолимого отставания в быстро изменяющейся жизни. Темп изменений может существенно превышать возможности индивидуальной или групповой адаптации личности и социальных групп. Социальные и психологические последствия неоптимального превышения скорости глобализации над возможностями социального и личностного конструирования и самоконструирования (информационное перенасыщение, быстрая и постоянная смена социальных, профессиональных, семейных, межличностных и т.д. ролей, множественная идентификация, полиэтнизация, мультикультурация, манипулизация, макевиализация и т.д. и т.п.) обнаруживаются в «изощрённой» преступности, наркотизации, депрессии, психосоматических заболеваниях, нарушениях психики. Усугубляется психологическая дифференциация с каждым новым поколением, органично присваивающим быстро обновляющуюся среду рождения с соответствующими артефактами, не всегда и не в полной мере вписывающимися в образ мира предшествующих поколений. По аналогии с гипотезой А.П. Назаретяна о техногуманитарном балансе (Назаретян 2008) можно сформулировать гипотезу глобально-динамического и социально-личностного баланса (дисбаланса).

Существенное расширение системы знаний, их широкая доступность через новые коммуникационные системы (Интернет и др.), а также все возрастающие технологические возможности регуляции и вмешательства в ранее не доступные сферы жизнедеятельности человека от глобального климата до микрогенетики в значительной мере изменяют и сознание человека. Главное изменение, возможно, связано с тем, что так называемая объективная реальность («существовавшая до и независимо от человека») становится всё более «субъективной». Расширяются не только побудительные, мотивационные пределы человеческого сознания, но и сама логика того, что называют рациональностью. Рациональным оказывается то, что создаётся и воплощается в жизни человека, и в гораздо больших масштабах, чем ранее. Возникает совершенно новая эмпирическая фактология не только вещественного, но и виртуального характера. То, что ранее называлось рациональной логикой, поглощается субъективной логикой, совмещающей и «старую рациональность», и веру, и конвенцию. В этом смысле уникальное становится универсальным, т.е. всеобщим, свободное (спонтанное) – закономерным и т.д.

Серьезные изменения в образе жизни человека (информатизация, полиаккультурация, полиидентификация и т.д.) определяют новые языки коммуникации и, соответственно, типы индивидуального, группового, социального, профессионального, родительского и множества других сознаний. Язык предстает здесь не просто как средство коммуникации, отмечает Г.М. Андреева. Языку отводится особая роль участника в процессе конструирования мира, в определенном смысле – его «творца» (Андреева 2009).

Вместе с тем в процессе глобализации размываются прежние, многообразные контексты коммуникации, общения. Уходит в прошлое развернутый сложносоставной и сложно-структурированный обилием контекстов письменный язык – «письменная ментальность» (Шкуратов 1990, 1997).

Текст вытесняется все более изощренно технически воплощенными образами. Соответственно, резко возрастает значение невербальной коммуникации. Смыслы и контексты группируются уже в ином пространстве – звуковом, кинестетическом и пространстве «видеодигмы» (В.А. Шкуратов), вытесняющем семиосферу прежних алфавитов.

Звуковой ряд, интонация, пластика движений, ритм дыхания и т.д. и т.п. все более определяют основное содержание социальной и индивидуальной жизни человека. Соотношение операционального (действенного) и ценностного (созерцающего) сознаний становится все более сложно опосредованным. Можно говорить о прогрессе или диалектическом движении вспять, но с существенно новым техническим и технологическим сознанием; невозможно лишь оценочно подойти к этим «превращенным формам», это ни плохо и ни хорошо по сравнению с причинной (детерминационной) бесконечностью прошлого и целевой (свободной) бесконечностью будущего. Это уже другое качество сознания, в связи с чем понятен возросший интерес или «поворот к языку», точнее, к языку как системе знаков; язык предстает не только как средство коммуникации, но и как «важнейшее средство социального познания и конструирования социального мира…» (Андреева 2009).

При всем разнообразии «визуальных языков» модально-выраженная ими структура остается достаточно ограниченной. Это, главным образом, эмоционально-игровое, интеллектуально-смысловое и действенно-идентификационное содержание, пришедшее на смену неинтенциональным (внеличностным) структурам переживания, познания и действия с абсолютами коммуникации и творчества (свободы) в том и другом воплощении.

Соответственно, на смену представлений о «директивной» (целостной) личности через преодоление «конвенциональной» личности (множество субличностей) приходит понятие консолидированной личности (системная иерархия индивидуально-социальных «вкладов» в общественную жизнь). Релевантные этим представлениям о личности дискурсы (директивный, конвенциональный, консолидирующий) определяют те или иные типы глобализирующегося сознания, с одной стороны, и все более глубокую психологизацию жизнедеятельности человека, с другой.

Содержательная психологизация индивида связана с неимоверно возросшими возможностями вмешательства человека в физические, биологические, социальные процессы, с безудержным возрастанием иллюзорного сознания технического могущества, субъективного фактора внешней и внутренней свободы («хочу»), не всегда с оглядкой на последствия и хрупкость механизмов согласования множества степеней свобод.

Выпестованная объективной реальностью «разумная» рациональность теперь уже уступает место не только конвенциональной (согласованной) рациональности, но и, все чаще, субъективной рациональности. Все большая подвластность внешней реальности человеку и разрушение идеи предустановленной гармонии (Космос, Природа, Бог, Абсолютная идея и др.), вероятно, должны быть связаны с не меньшей подвластностью человеку его собственной, внутренней (субъективной) реальности. Такая подвластность может выступать в формах совладания, преодоления, саморегуляции и самоорганизации (Ярушкин 2010), самоизменения, саморазвития, самоуправления, самоконструирования и т.д., т.е. всего того, что можно назвать личностным (индивидуальность) конструкционизмом – органично дополнительным социальному конструкционизму.

Наиболее интенсивно эти процессы реализуются сегодня в связи с проблемой идентичности и самоформирования идентичности. Конечно, в этом сложном процессе сохраняют свои «позиции» и формальная и диалектическая логика, однако интенциональным и завершающим механизмами «руководит», на наш взгляд, субъективная логика, замешанная на явлениях эмоционального и социального интеллекта.

Глобализация неизбежно субъективирует все основные ипостаси человека и его жизнедеятельности. В биологической образующей это вопросы половой, возрастной, гендерной, телесной, констуциональной, пищевой и т.д. идентичности (самоопределения). В социальной и этно-ментальной (менталитет) образующей это проблема принятия – выбора – включенности в те или иные социальные группы (большой город, малый город, село; рабочие, служащие, интеллигенция; богатые, бедные; верующие той или иной конфессиональной принадлежности и т.д.). Образовательно-профессиональная образующая, примыкая, с одной стороны, к социальной, одновременно связана с психологической образующей: в первом плане это статус, тип и профиль образования (гимназия, лицей, колледж и т.д.) и профессиональной деятельности; во втором плане – осознанный выбор жизненной линии, проектирование карьеры, определение образа жизни и др. В условиях современной глобализации значительно возрастает «нагрузка» (удельный вес) психологической образующей, что отражает также динамику перехода от информационного к психологическому обществу (Н. Смит). В связи с этим доминируют неравновесные психические состояния (А.О. Прохоров) социального и личностного самоопределения в аспектах стабильности-динамичности, реальности-виртуальности; присвоения готовых форм – конструирования и созидания новых и т.д.

Таким образом, глобализационные процессы вызывают, с одной стороны, существенное расширение свободы субъекта как во внешнем, так и во внутреннем планах, включая возможность «дрейфа» от традиционной рациональности (мифологика, схоластика, формальная логика) к постнеклассической рациональности (диалектическая логика, конвенциональная логика, субъективная логика), с другой – повышение меры субъективного произвола, ответственности за самоизбранную форму конструируемого «Я» и соответствующей системы отношений. Очевидно, что роль и работу сознания (осознания) в этих процессах трудно переоценить; адекватной этому возрастанию места сознания в жизни человека, на наш взгляд, является экзистенциальная трансценденция Человека разумного (Homo Sapience) в экзистенциальную форму Человека осознающего (Homo Consciesness).

Литература

Акопов Г.В. Психология сознания. Вопросы методологии, теории и прикладных исследований. М., 2010.

Андреева Г.М. Социальная психология сегодня: поиски и размышления. М., 2009.

Назаретян А.П. Насилие и ненасилие в исторической ретроспективе // Историческая психология и социология истории. № 1(1). М., 2008. С. 8–32.

Прохоров А.О. Саморегуляция психических состояний: феноменология, механизмы, закономерности. М., 2005.

Свенцицкий А.Л. Глобализация и стресс организационных изменений // Человеческий фактор: Социальный психолог. 2007. Вып. № 1 (13). С. 39–43.

Шкуратов В.А. Психика. Культура. История: Введение в теоретико-методологические основы исторической психологии. Ростов-на-Дону, 1990.

Шкуратов В.А. Историческая психология. М., 1997.

Ярушкин Н.Н. Психологические механизмы социального поведения личности: монография. Самара, 2010.

В.М. Аллахвердов (Санкт-Петербург)

Структура сознания1

Любая теория – это логическая структура, претендующая на описание реальности, не данной в непосредственном опыте. Она пишется не для наблюдаемых объектов, а для входящих в нее терминов. Теория – это конструктор, включающий по определенным логическим правилам придуманные термины в непротиворечивую систему. Затем теория интерпретируется на реальности (чаще ошибочно утверждают наоборот, что, мол, сама теория – это интерпретация реальности), и ее следствия проверяются в специальных исследованиях. Ни теория, ни термины теории не могут быть непосредственно извлечены из опыта – ведь даже абстрактные термины в опыте не содержатся. А в процессе идеализации, обязательном для построения теории, теоретик не только абстрагируется от несущественных свойств объекта, но и объявляет их в принципе не существующими. Так в науке появляются материальные точки, не имеющие ни длины, ни ширины, математические маятники, абсолютно черные тела, постулат о субъективной тождественности едва заметных различий в психофизике Г.Т. Фехнера, абстрактный труд у К. Маркса или идеальные типы М. Вебера.

Когнитивный подход, пусть не всегда последовательно, рассматривает человека как познающую систему, а психику и сознание – как необходимые инструменты познавательной деятельности. Исходя из этого, ответы на все вопросы психологии следует искать в логике познания. В качестве идеального объекта, лежащего в основании теории, предлагается рассматривать человека как идеальную познающую систему, утверждая, что в теории все процессы приема, хранения, переработки и конструирования информации осуществляются мозгом без каких-либо ограничений на объем или скорость, равно как им автоматически выявляются все возможные закономерности в поступающей информации. В реальности это, конечно, не так. Однако тем самым предполагается, что логика познавательной деятельности сама по себе накладывает ограничения на информационные преобразования в психике и сознании и что эти ограничения настолько мощнее физических или физиологических, что последними можно пренебречь.

Такое радикальное допущение на самом деле противостоит современному когнитивизму, который только и ждет, когда придет нейрофизиолог и все объяснит. Мы же исходим из того, что физиологические процессы обеспечивают психическую деятельность, но не детерминируют ее. Разумеется, предлагаемый нами подход однобок. Но любая теория всегда однобоко рассматривает свой предмет, поскольку всегда идеализирует (методологи даже говорят: шаржирует) действительность, «выпячивая» только какую-то одну её сторону. Другое дело, насколько удачно выбрана эта сторона, насколько существенный аспект реальности она отражает, насколько эвристична. Вводя такую идеализацию, разумеется, надо объяснить причины совершаемых человеком ошибок, наложение ограничений на возможности сознания по переработке информации, природу научения. Если человек идеально предназначен для познавательной деятельности, то он вроде бы должен действовать сразу идеально правильно – без ошибок и научения. Наши объяснения проверяются в широком спектре экспериментальных исследований.

Рассмотрим одну из самых неразрешимых философских головоломок: как представления сознания можно сопоставить с реальностью? Ведь в сознании нет реальности, там есть только представления о реальности. А нельзя сличать то, что есть в сознании, с тем, чего в сознании нет. Для примера: как человек может сравнить свое представление о себе с самим собой? Он же не знает, кто такой он сам, он знает только свои представления о себе. (Добавлю: а если допустить, что знает, кто он такой, то почему строит ошибочные представления?) Сличать можно только одни представления сознания с другими представлениями. Но поскольку сознание направлено на подтверждение собственных построений, постольку любая проверка, зависимая от самого сознания, не эффективна. Современная методология науки неслучайно вводит требование независимой проверяемости научных построений.

Мы исходим из того, что в идеальной познающей системе должен быть реализован принцип независимой проверяемости любых результатов познания. Такой подход задает структурообразующий принцип для построения схемы психической деятельности. Должны изначально существовать, как минимум, две независимых схемы познания, получающих разную информацию и принципиально по-разному ее обрабатывающих. Назовем одну схему индуктивной, а вторую – дедуктивной. Индуктивная схема получает информацию, выделяет в ней регулярности, строит и проверяет гипотезы о том, какую информацию следует ожидать в будущем. Условно эту схему можно назвать схемой сенсорного познания. Вторая схема – условно назовем ее моторной – конструирует по некоторым правилам набор действий и проверяет, насколько эти действия реально осуществимы. В итоге верховный моторный центр мозга отображает не мышцы и сочленения, а реальное пространство. Если представления, построенные эмпирическим путём, совпадут с представлениями, построенными независимо дедуктивным путём, то есть шанс, что это совпадение не случайно и отражает закономерности реального мира. Важная новация нашего подхода – утверждение о независимости этих двух схем познания друг от друга.

Далее необходимо сличить результаты индуктивного и дедуктивного познания. Это сложный процесс, поскольку исходные схемы используют разные языки. Можно предположить, например, что сенсомоторная схема соединяет успешные сенсорные и моторные результаты по смежности во времени и проверяет в действии существование этой гипотетической связи. Однако необходимо сообщать исходным сенсорной и моторной схемам о совпадении-несовпадении принятых ими гипотез, иначе проверка будет лишена смысла. Тем не менее прямой обмен информацией между разными схемами познания невозможен, иначе теряется их независимость друг от друга. По этой же причине никакие количественные оценки (например, о величине расхождения) сообщаться не могут. Единственное, что возможно, – давать качественный сигнал: «Все идет хорошо» (или «не очень»). Этот сигнал пронизывает все структуры познания и выступает в качестве непосредственно данного организму критерия эффективности его познавательной деятельности.

Весь описанный процесс полностью определяется физиологическими механизмами, осуществляется автоматически и никакого представления о психике и сознании не требует. По сути, сенсомоторный уровень познания очень напоминает представления физиологов и бихевиористов – и физиологам, и бихевиористам сознание и в самом деле не нужно. Этот уровень познания можно было бы назвать эмпирическим. Он достаточен для жизнедеятельности, но не способен выйти за пределы непосредственного опыта.

Сенсомоторное сознание начинает свою работу как теоретик. Теоретический уровень познания предполагает конструирование ненаблюдаемых причин наблюдаемой реальности. Сознание, опираясь на созданный сенсомоторный алфавит, строит свой образ мира. Полученные результаты, разумеется, не должны противоречить эмпирическим данным сенсомоторного уровня, но этого мало – дедуктивные представления о мире должны еще независимо проверяться. Но с чем их можно сопоставить? Предложенная в нашем подходе идея – с представлениями о мире, созданными другими людьми. Социальное, тем самым, входит как обязательный компонент в когнитивную деятельность, а значит, в экспериментах можно показать его неизбежное влияние даже на индивидуальное решение когнитивных задач. Основная новация подхода в том, что именно познавательная (проверочная) деятельность объявляется причиной социального взаимодействия, а не наоборот. Появление такой деятельности, как следствие, порождает ритуалы, социальные нормы и самое важное – язык.

Появление языка позволяет строить новую схему теоретического познания. Эту схему можно было бы назвать схемой языкового сознания. Содержанием этого сознания являются смыслы и значения, причем как осознаваемые, так и неосознаваемые. С нашей точки зрения, смысл задается через оппозицию к чему-либо, определяется системой возможных в данной ситуации, но отвергнутых и потому актуально не осознаваемых значений. Осознанное значение нельзя зафиксировать, оно постоянно меняется (а вот отвержения устойчивы). Построенные языковые представления о мире, в свою очередь, должны соотноситься с языковыми описаниями мира, созданными другими людьми, соотноситься с миром культуры (миром идей, в терминологии Поппера). Затем появляется еще один уровень сознания – условно его можно было бы назвать личностным: соотнесение себя с культурными и социальными нормами.

Однако результат, полученный на этом уровне, должен снова независимо проверяться. Появляется еще одно структурное образование, которое с равным успехом можно называть как сознанием, так и когнитивным бессознательным. Впрочем, в любой новой теории использование старых терминов – лишь удобный мнемонический прием для запоминания. (Поэтому, кстати, спор о терминах вне теории вообще не имеет теоретического смысла: бессмысленно, например, пытаться доказать физикам, что их очарованные кварки не обладают шармом). Когнитивное бессознательное автоматически переводит любое решение сознания на язык исходных сенсорной и моторной схем и влияет на их работу: отождествляет нетождественное, различает неразличимое и делает это так, чтобы достичь позитивного сигнала от этих схем об успешности их работы, чем и проверяет свою деятельность.

Сознание как бы имитирует познавательную деятельность. На всех уровнях оно ведет себя так, как будто пытается угадать правила игры, по которым «играет» природа, а затем с помощью неосознаваемых процессов организует деятельность по проверке своих догадок. Тем самым человек заведомо исходит из того, что природа действует по заранее заданным правилам, т.е. что в мире все детерминировано и взаимосвязано, все наполнено смыслами (такая природа сознания, в частности, на социальном уровне делает неизбежным появление мифологии).

Б.С. Братусь, Н.В. Инина (Москва)

Пространство веры как составляющая сознания человека2

До недавнего времени вера ассоциировалась, едва ли не исключительно, с верой религиозной. Последняя же отделялась от «нормального», «правильного» сознания и трактовалась как сознание «иллюзорное», «ложное», основанное на сугубо идеалистических предпосылках. Отсюда введение вопросов веры в научную психологию воспринималось крайне настороженно, если не враждебно. «Психология как отрасль научного знания строится на системе доказательств (фактов) и без таковых не принимает никаких теоретических положений, – писала Е.Д. Хомская. – Религия не нуждается ни в каких доказательствах, ее положения основаны на постулатах веры» (Хомская 1997, с. 115). М.Г. Ярошевский также предостерегал от попыток «заменить научное объяснение наиболее интимных и сложных проявлений человеческой психики религиозными верованиями» и советовал «почитать богобоязненного И.Канта», который в конце восемнадцатого века учил, что религиозное понимание души может быть предметом веры, но не научного знания (Ярошевский 1997, с. 132). Философ Е. М. Мареева считает, что рассмотрение религиозного сознания приводит к сочетанию идеализма с материализмом в рамках одной и той же науки – психологии, что не назовешь иначе как «методологической шизофренией» (Мареева 2003, с. 16-17).

1 Исследование поддержано грантом СПбГУ «Когнитивные механизмы социального действия».

2 Работа выполнена при поддержке РГНФ (проект 10-06-00294).